2012. V Батаевские чтения


Речи присяжных поверенных из стенографического отчета по политическому делу В.Е. Малавского и др. (6–8 июля 1879 г.). Заседания 6-го, 7-го и 8-го июля

08 июл 1879

Защитник Малавского, присяжный поверенный П.Андриевский:
Гг. судьи! Ровно месяц назад вы судили так называемое чигиринское дело; за решетками, на скамьях подсудимых сидели все лица простого звания, народ темный, труженики земли, и ни одного интеллигентного человека. При такой обстановке дела самое название процесса политическим звучало очень странно. Теперь декорация переменилась и пред вами, бòльшею частью, молодые люди, принадлежащие, так или иначе, к просвещенному классу людей. Громадное большинство подсудимых той группы вы признали жертвами, и, притом, бессмысленными жертвами агитации и преследования совершенно иных целей совершенно иными лицами, которые, собственно, и подняли, зажгли чигиринское дело, были его причиной, но о которых тогда суждения не было.

Настоящее же дело в силу случайных причин явилось на суд после расследования чигиринского дела как возникшее при обнаружении тех агитаторов, которые произвели его на свет, и вот, значит, какая связь этого дела с рассмотрением уже вами чигиринским. Там шла речь о жертвах, а здесь уже о тех, кто предуготовил эти жертвы. Так надо полагать, на основании мнения прокурорского надзора, который и обвиняет почти всех предстоящих здесь лиц, если не непосредственно в самом создании чигиринского дела, то, во всяком случае, в принятии самого деятельного участия в этом деле и его подготовке, в составлении того подложного манифеста, за подписью государя императора, который фигурировал в том деле, печатании так называемых уставов и т.д.; одним словом, во всех этих лицах прокурорский надзор видит членов той образовавшейся в Киеве федерации революционеров, того кружкà, главными результатами деятельности которого явилось чигиринское дело. Таков взгляд прокурорского надзора. С своей стороны защита берет на себя смелость высказать твердое убеждение, что ни один из предстоящих здесь подсудимых не имеет на своей совести ни малейшего участия собственно в чигиринском деле, в том грубом обмане простого народа царским именем и в принесении тех жертв этого обмана, о котором шла речь в минувшем процессе. Настоящие виновники чигиринского дела, действительно, были обнаружены: это лица, имена которых известны нам из того самого дела; на них указали сами крестьяне, узнали их, и они сами не отреклись от своего участия; эти лица: Яков Стефанович, Лев Дейч и Иван Бохановский, которые скрылись и избегли правосудия. После же их побега в этом деле, т.е. в деле расследования об организаторах чигиринской истории1, как его следует назвать, на долю суда осталось все то, чтò случайно было обнаружено, чтò, так сказать, попадалось под руку при розыске Стефановича, Дейча и Бохановского и имело к ним какое-нибудь отношение. Кто был знаком с этими лицами, кто жил с ними на одной квартире, кто катался с кем-нибудь из них на лодке, кого просто заставали приходящим на их квартиру во время обыска, всех этих лиц считают сочленами одной и той же партии и всех их прокурорский надзор соединяет между собою крепким связующим элементом – одинаковостью убеждений. Потом защитник перешел к разбору доводов обвинительной власти в порядке изложения их в обвинительном акте. Говоря о революционном кружке, образовавшемся в Киеве в 1876 и 1877 годах, в центре которого, по мнению прокурора, стояли Стефанович, Дейч и Бохановский, которых прокурор считает как бы «планетами первой величины» по отношению к другим подсудимым, защитник коснулся вообще развития тех лиц революционной партии, которые фигурировали в большинстве последних политических процессов, и нашел, что общий уровень их развития и особенно научной подготовки стоùт на весьма низкой степени. «В большинстве случаев, – говорил защитник, – это люди или совершенно невежественные или недоучившиеся; будущими основателями нашего общественного устройства являются, таким образом, лùца, не имеющие самых элементарных понятий об устройстве государства вообще, об истории развития человечества и они как будто забыли, что над созиданием теории государства и образов правления трудились замечательные умы в области философии; многие из них, как видно из их взглядов, высказываемых ими прямым или косвенным путем (в письмах, отбираемых у них, в рукописях, претендующих на ученое сочинение и т.д.) никогда не знали даже имен таких учителей государственной науки, как Томаса Морусаx, Сен- Симонаxi, Фурьеxii, Луи Бланаxiii и многих других и нисколько незнакомы с их учениями». Защитник проводил далее тот взгляд, что, во всяком случае, претендовать на звание двигателей или столпов революции, считаться планетою первой величины и особенно влиять на других более или менее развитых людей, могли только люди более высокого умственного и образовательного ценза, нежели такие лица, какими выясняются для нас из этого дела недоучившиеся гимназисты Яков Стефанович, Лев Дейч и Иван Бохановский; а потому напрасно, по мнению защиты, прокурорский надзор считает их авторитет настолько великим, что от них заимствовали свой свет и вполне проникались их взглядами все те лùца, которых так или иначе с ними столкнула судьба и к числу таких лиц, подчинившихся их влиянию, защитник никак не может отнести своего клиента Малавского, который является субъектом относительно с бòльшим развитием. Уже по одному этому факту он не считает его способным, если даже и признать, что он революционер по убеждению, принимать какое-нибудь участие в безнравственном и бессмысленном чигиринском деле. Защитник находил, что биография Малавского и тот факт, что он переходил из одного факультета на другой, вовсе не давали прокурору оснований характеризовать его личность не в пользу подсудимого. Он, во всяком случае, кончил гимназию и, как видно, старался развивать себя самостоятельно, довольно много читал и изучал; самый факт перехода из одного факультета в другой может разве только доказывать, что Малавский не находил в них удовлетворения своей жажде к истинно научному образованию; наконец, здесь могли влиять чисто случайные обстоятельства и недостаток средств к окончанию полного университетского курса. Далее защитник перешел к систематическому разбору тех улик, которые дают основание прокурорскому надзору заключать, что если Малавский имел какие бы то ни было сношения с главными обвиняемыми, виделся с ними, был знаком с некоторыми из них и, наконец, катался на лодке с Иваном Бохановским, то он в то же время и был одним из главных участников всех их деяний, а в том числе и участником чигиринского дела, потому что Малавскому прокурорский надзор приписывает, после Стефановича, Дейча и Бохановского, положительно главную роль в этом деле. С именем Малавского мы вовсе незнакомы из первого чигиринского дела; на него никто из крестьян не указывал, как на лицо, им знакомое и мы встречаемся с ним впервые во время обыска в доме Черкасс, где он был арестован». Защитник отрицал то значение квартиры в доме Черкасс, какое ей приписывает прокурорский надзор, полагающий, что там было «прочно свитое революционерами гнездо». Гораздо более значения, очевидно, имел дом Клименко, в котором были все главные принадлежности типографии, в котором жили Стефанович, Дейч и Бохановский, и в котором, наконец, сделаны были попытки уничтожить следы преступной деятельности. Характер квартиры, занимаемой Малавским, то обстоятельство, что там жили разные лùца, не имеющие видимо связи между собою и проч., защитник объяснил общеизвестными условиями студенческих квартир, где сходятся часто люди самых разнообразных направлений; еще чаще, по мнению защитника, в студенчестве бывает так, что те, кто чаще спорит между собою, чаще и сходятся вместе, хотя бы для того, чтоб вести эти споры; это понимает, оживляет кружòк, а потому и знакомства между студентами вообще не дают право заключать о сущности убеждений известных знакомых. Словом, по мнению защитника, пословица «скажи мне, с кем ты знаешься, я тебе скажу, кто ты» совершенно неприменима к условиям студенческой жизни, где часто в одной аудитории, а потом и на одной квартире сходятся люди самых противоположных убеждений. Следовательно, один факт знакомства Малавского с теми или другими лùцами или даже совместное с ними жительство, не дает права заключать, что он участвовал и во всех деяниях этих лиц. В этом отношении прокурорский надзор, по мнению защитника, является еще и непоследовательным в своих выводах, потому что в том же деле есть некто Чубаров, который, как видно из дела, чуть ли не на всех квартирах последовательно встречается, и, так сказать, сопутствует Стефановичу, Дейчу и Бохановскому; но, однако, эта близость Чубарова к этим лùцам, несравненно бòльшая близость, нежели Малавского, вовсе не приводит прокурора к заключению об общности действий их. Потом защитник подробно рассматривал дальнейшие доводы обвинительной власти, отвергая их значение. Экспертиза, по мнению защитника, скорее говорит в пользу Малавского, потому что, несомненно, доказывает, что с теми вещами, которые найдены в квартире Малавского, собственно ничего напечатать нельзя было, и разве только совместно с вещами, которые найдены в квартире Клименко и в других местах; полнейшего тождества почерков в подписях на деревянной кассе и в других документах с почерком Малавского тоже не признано. Малавский только сознает факт передачи ему подложных телеграмм «Правительственного Вестника», и, по принципу, не хочет выдать лицо, передавшее ему таковые, и обвинять его в чем-нибудь другом, по мнению защиты, невозможно; а также доводы прокурора к обвинению Малавского в распространении этих телеграмм, или покушении на распространение таковых, не выдерживают критики. Книжка, найденная у Малавского с названиями улиц города Киева могла служить также и для всякой другой цели и, наконец, Малавскому, который, как видно из дела, жил в Киеве больше 8-ми лет, не представлялось вовсе надобности, если он хотел расклеивать телеграммы, записывать улицы Киева, так как он их должен был хорошо знать, проживши столько лет в Киеве. Потом, обращаясь к разбору приведенных товарищем прокурора статей Улож[ения] о нак[азаниях], защитник доказывал, что о применении 291-й ст. Улож[ения] о нак[азаниях] к настоящему делу, вопреки положительного заключения обвинителя, по его мнению, не может быть и речи, так как эта статья предусматривает составление таких подложных документов, указов и проч., которые как бы исходят непосредственно от государя императора, за его подписанием, а вовсе не подлоги напечатанных указов в ином виде, т.е. перепечатки их из газет и т.д. и, очевидно, что только за такой подлог назначено такое тяжкое наказание, как бессрочная каторга; а потому, если б в деле этом сохранился тот подложный манифест, на котором была подделана подпись государя, или доказано было, что тот манифест печатался в Киеве теми типографскими средствами, которые здесь были найдены, то тогда только могла бы быть речь о применении 291 ст.; но, как известно из чигиринского дела, тот манифест, о котором идет речь и который, действительно, предъявлялся крестьянам, напечатан был заграницею, на бристольском картоне, с особенною печатью и т.д., перепечатанная же тайная грамота, в виде брошюры, которая отобрана к настоящему делу, вовсе не подходит под определение подлога, предусмотренное 291-ю ст. Подложные телеграммы «Правительственного вестника», по мнению защитника, по содержанию своему не подходят под определенные ст. 252-ю и 274-ю Улож. о нак., в которых предусмотрены сочинения или прямо возбуждающие к бунту, или оспаривающие правà верховной власти и порядок престолонаследия. Очевидно, телеграммы о взрыве будто русских войск и об обсуждении вопроса о конституции, притом по приказанию будто самого государя, вовсе не представляют такого содержания. Равным образом, защитник находит, что 318-я ст. Улож., 1-й и 2-й пункт ее вряд ли могут подходить к настоящему делу, так как для применения этих законов, как видно из самого текста законов, необходимо, чтобы выяснилась перед судьями действительно более или менее правильная организация сообщества, деление его на кружкù и т.д.; здесь же видно только, что был какой-то кружòк более или менее знакомых между собой лиц; но от такого кружкà, до сообщества в смысле известной организации очень далекò. Пространную речь свою защитник закончил уверенностью, что на основании таких доказательств, которые приведены обвинительною властью к изобличению его клиента в самых тяжких преступлениях, влекущих за собою даже бессрочную каторгу, суд вряд ли решится на самом деле подвергнуть Малавского подобному наказанию и «как бы не было опасно и тревожно переживаемое нами время», сказал защитник, «какие бы возмутительные преступления не совершала партия социалистов вообще, но суд, в истинном значении этого слова, всегда должен иметь в виду личность каждого отдельного подсудимого и судить его, и наказывать только за то именно, что он сам сделал, словом, нельзя карать строго только для примера, или для устрашения других». <…>

Защитник Юлии Круковской, присяжный поверенный А.Г. Должанский, сказал, приблизительно, следующее: «Основания к обвинению Юлии Круковской в укрывательстве следов преступления, совершенного Яковом Стефановичем, Дейчем и Бохановским, по мнению обвинительной власти, заключаются в том, что она, приехав в сентябре 1877 года в квартиру Якова Стефановича, с неизвестным человеком, называвшимся Петровским, пробыла с ним в той квартире три дня и потом, когда после выезда их из той квартиры, был в ней произведен обыск, то оказалось, что там были найдены следы тайной типографии, клочки изорванной бумаги и кучка пепла в печке от сожженных бумаг. Потом, когда Круковская была предъявлена свидетельнице Гальченковой и ее сожителю, жившим при квартире Стефановича, и опознана ими за проживавшую в той квартире, в течение трех дней, с неизвестным мужчиною, Круковская сначала не созналась в этом, а после, на последующих допросах, призналась в том, заявив, однако, что никаких бумаг она в той квартире не уничтожала и ничего оттуда не выносила, и решительно отказалась назвать настоящую фамилию жившего с нею в той квартире, называвшегося Петровским. Сверх того, сначала отказалась от знакомства с Малавским, признав это знакомство впоследствии, и указав сначала на Шеффера, как на того человека, который был в квартире Стефановича, когда она была в ней с Петровским; при следствии отвергла это обстоятельство, заявив, что она в этом ошиблась. Для того, чтоб указать на основании этих данных то преступление, в котором обвиняется Круковская, необходимо доказать, что ей была известна преступная деятельность главных обвиняемых, что она знала о составлении «тайной грамоты и устава тайной дружины», знала их содержание и цели, знала, что при посредстве их было составлено тайное общество среди чигиринских крестьян. Необходимо, чтоб было доказано, что в квартире Якова Стефановича не только печатались «тайная грамота и устав тайного общества», как равно и подложные телеграммы, но что они, действительно, там были и были уничтожены в то самое время, когда там была Круковская, и сожжены там в то самое, а не другое время и, притом, самой Круковской, и что, наконец, если там находился типографский шрифт и был оттуда вынесен, то нужно доказать, что его вынесла Круковская тогда, когда она там находилась. Ничего этого ни следствием, ни дознанием не доказано. Потом защитник сообщил следующие сведения о жизни Круковской: до 1875 года Круковская жила в доме своего отца, бывшего смотрителя училища в деревне; отец ее и братья, как ей передал при следствии прокурор, пользуются безукоризненною в политическом отношении репутацией. Приехав в Киев, она поступила помощницею надзирательницы приюта для детей рабочего класса своей родственницы Косач. Вследствие привлечения Косач к политическому делу, Круковская тоже была привлечена к тому же делу, но была оправдана, хотя вследствие того должна была оставить приют – это было весною 1877 года. Оставив приют, она вместе с Косач и ее родными Шимановскими поселилась на частной квартире в Киеве и открыла с Шимановскими столовую, занимаясь, сверх того, шитьем белья. Таково curriculum vitae Круковской. Круг ее знакомства ограничивался домом некоей Тургеневой, у которой она познакомилась с Малавским и Левченками. Ни одно из этих лиц, за исключением Малавского, не привлечено к делу. Далее защитник объяснил поводы знакомства Круковской с Малавским, с которым она сошлась случайно, в той столовой; с ним она занималась, по его предложению, французским языком. Отказ Круковской на дознании от знакомства с Малавским объясняется, по мнению защиты, боязнью ввести в беду его и самую себя, после того, как ей было объявлено, что она обвиняется в политическом преступлении. Доказательством знакомства ее с Шеффером, по мнению защиты, в деле нет. Отношения Круковской к Петровскому были, очевидно, отношения невесты и жениха, не скрываемые ими обоими от других (по тем или другим причинам – вот почему они могли некоторым показаться странными). Потом защитник, объяснив поездки Круковской на квартиру, где жил Стефанович и другие, по просьбе Петровского, причем она думала, что едет к нему, обратился к решению вопроса о том, чтò могло произойти в квартире Стефановича? Эксперты после осмотра вещей, найденных в той квартире, заявили, что там, за исключением шрифта, было все, чтò необходимо для напечатания противозаконных документов. Значит, Круковская с Петровским могли только или уничтожить напечатанное, или вынести шрифт. Гальченкова видимо следила за ними, она им носила самовар, приносила обед. Она подробно и точно показала, когда и сколько раз Круковская выходила из квартиры и сколько раз, и когда она возвращалась обратно. Показание об этом Гальченковой вполне согласно с показанием о том же Круковской, и Гальченкова показывает, что она ни одного раза не видела, чтоб Круковская чтò-нибудь выносила с собою из квартиры. Ясно, что шрифт не был ею оттуда вынесен и была ли она там, когда там была Круковская – мы того не знаем и это ничем не доказано. В квартире Стефановича были найдены клочки изорванной бумаги и в печке, и кучка пепла от сожженной бумаги: из этого можно вывести только одно заключение, что там рвали и жгли какие-то бумаги, но какие – мы не знаем, когда – тоже не знаем, и потому утверждать, что все это дело рук Круковской и Петровского, весьма рискованно и юридически невозможно. Напротив, или их не убрали и не сожгли, значит за них не боялись и в течение трех дней легко могли это сделать. Поличного никакого у Круковской не найдено и его не существует. Спрашивается, где же те действия Круковской, которые, безусловно, необходимы для обвинения ее в укрывательстве следов преступления главных виновных? Их в деле нет и в обвинительном заключении, вместо них – предположения, догадки и произвольные выводы без всякого для них почвы. Потом, объяснив вполне естественное и нравственное стремление выгородить из дела личность своего жениха, защитник закончил свою речь следующими словами: «Справедливый и разумный суд, умеющий и отличить виновного от заблуждающегося и последнего от ничем неповинного, и великое дело, великое благо! Круковская виновна только в том, что судьба столкнула ее с другими личностями, при посредстве которых она попала на скамью подсудимых. В деле нет доказательств ее виновности в том преступлении, в котором ее обвиняет прокурорская власть, и я прошу ее полного оправдания».

Из остальных защитников подсудимых, обвиняемых в укрывательстве по этому делу, защитник подсудимого Полетики, присяжный поверенный Квачевский, сделав подробный юридический разбор понятия укрывательства по нашим уголовным законам, не нашел в действиях Полетики необходимых элементов укрывательства, и потом объяснил весь образ действий Полетики и его показание о знакомстве со Стефановичем, приезде его в деревню и т.д., причем не находил ничего неправдоподобного в том, что Полетика мог не узнать Стефановича по истечении семи лет после их кратковременного знакомства и мог счесть его за другое лицо. Далее защитник охарактеризовал личность обвиняемого как человека, вполне поглощенного заботами о своей семье после смерти отца, о своем хозяйстве и чуждого всяких отношений с социалистами и какого-нибудь участия в делах их партии и просил полного оправдания своего клиента.

Защитник Черноярова, частный поверенный Левинский, сделав подробный разбор представляющихся против него улик, находил их совершенно недостаточными даже для оставления его в подозрении, как полагал товарищ прокурора, а г. Михалевич – защитник подсудимого Михаила Стефановича, вполне отрицал всякое участие Михаила Стефановича в заведомом истреблении следов преступления брата своего Якова Стефановича и др. По отсутствию в деле на то сколько-нибудь веских данных, находя, что по делу выяснено только, что Михаил Стефанович очень редко виделся с своим братом, чтоб иметь с ним какие-нибудь тесные родственные отношения и никаким образом не был посвящен во все тайны его деятельности; почему и просил суд о его полном оправдании.

Защитник Кандыбы, помощник присяжного поверенного Гольденвейзер начал свою речь с того, что указал на правила 11 октября 1869 года как на значительное улучшение, введенное в старый формальный процесс, и заключающееся в том, что по большинству дел требуется личное присутствие обвиняемого на суде. «Улучшение это, – сказал он, – имеет то великое значение, что судьи, кроме мертвого материала, каким представляются акты предварительного следствия, имеют пред собой и живой материал, – личность самого обвиняемого. С впечатлениями, какие производит эта личность, находится неизбежно в связи и приговор судей, так как впечатления эти незаметно отражаются на них и влияют на большую человечность, гуманность приговора. Но этого великого преимущества, к сожалению, лишен мой клиент Кандыба. Во время совершения преступления ему было 16 лет, теперь же ему около 20-ти лет. Я говорю это не с тем, чтоб философствовать на тему о бренности всего земного, и о том, что прошло, тому уже более не бывать, а для того, чтобы указать, в каком странном положении, по моему мнению, находится суд в настоящее время по отношению к Кандыбе. Того Кандыбы, которого надо судить, уже не существует. То был мальчик, а теперь пред нами уже зрелый юноша, обросший бородою. Судить его как мальчика странно: применять к нему наказание как к взрослому – нельзя. Остается жалеть, что при деле нет фотографической карточки Кандыбы того времени. Хотел бы я знать, решился бы обвинитель так настойчиво утверждать, что Кандыба действовал с полным разумением своих поступков, если бы он видел пред собою мальчика, на девственной коже которого не было еще никакой растительности. Думаю, что нет». Переходя потом к фактической стороне дела, защитник доказывал, что здесь не было того злоумышленного распространения книг преступного содержания, о котором говорит закон. Но откуда могла у Кандыбы взяться наклонность к чтению таких книг, и откуда могло родиться желание раздавать их крестьянским мальчикам? По мнению защитника, тут действовали двоякого рода причины. Во- первых, Кандыба принадлежит к тому поколению нашего юношества, которое воспитывалось и росло под шум следовавших почти непрерывно одна за другою капитальнейших реформ настоящего царствования и которое бессознательно усвоило себе направление и дух этого времени – служение на общую, всенародную пользу. К социалистическому движению пристала некоторая часть этого юношества только потому, что движение это имеет заманчивую подкладку служения народному благу. Само по себе движение это, насколько оно выразилось в пропаганде разных книжек, было мертворожденным плодом этих стремлений, и мы положительно видим, что за десять лет деятельности пропаганда эта не принесла никакой пользы революционному делу2. Другая причина, влиявшая на Кандыбу, – это прелесть запрещенного плода. Известно, как всякий гимназист лелеет разные недозволенные произведения, как-то: разные стишки, карикатуры на учителя или директора и т.п. Тут действует смесь разных чувств, присущих этому возрасту: тщеславие, фанфаронство, желание казаться более взрослым и отважным и проч. Весьма важен также вопрос, установленный самим законом, относительно разумения лиц, не достигших 17-тилетнего возраста при совершении ими преступлений. Защитник здесь построил свои доводы на общем принципе, что таким юношам недоступно понимание государственных и политических вопросов. Указав потом на раскаяние Кандыбы, на его успехи в учении за время нахождения под следствием по настоящему делу, защитник закончил свою речь следующими словами: «г. обвинитель говорил вам, чтоб вы спасли русский народ и русские гимназии от таких учителей. Но так как известно, что успех наших революционных агитаций исключительно вращается среди недоучившихся юношей3, то во имя того же прошу вас, чтоб дали Кандыбе возможность выйти отсюда с неопороченным именем, которое даст ему со временем возможность с разумением взрослого и образованного человека приносить пользу своей отчизне».

Защитник Лучинского, присяжный поверенный Шугаевский начал свою речь с того положения, что «знание есть сила; стремление к знанию – тоже сила». Потом, начав с первобытных времен от Адама, г. Шугаевский указал и на первый пример стремления к знанию – вкушение нашей прародительницею плода от древа познания добра и зла. Далее он перешел к детям, указав на примеры их любопытства; от детей – к взрослым, и указал на примеры самопожертвования из-за стремления к знанию, описал путешествие Франклина на северный полюс, а также упомянул об исследованиях Ливингстонаxiv на юге. Далее господин Шугаевский продолжал: «Государства обязаны происхождением и крепостью только знаниям; отсюда законодательные меры к распространению их». Потом, коснувшись слегка наших законов об образовании, а также устава о воинской повинности, защитник пришел к тому выводу, что стремление к знанию вообще вещь естественная, разумная и даже законная. Потом, переходя уже к своему клиенту Лучинскому, он нашел, что в его возрасте юношеское это стремление к знанию проявляется с особенною силою.

Далее защитник указал на исключительность положения Лучинского в глухой малороссийской деревне, осенью и зимой, без книг. Неудовлетворяемая жажда знаний росла. Являются из Киева книги, «незнакомые, новые, интересные, популярные, запрещенные». Далее, обратив внимание на общее отношение русских, даже консерваторов, к запрещенным книгам, продолжал: «Лучинский набрасывается на запрещенные книги и, по юношеской сообщительности, делится впечатлениями “с хлопцами”, своими ровесниками, которых учил грамоте, – в этом сущность проступков Лучинского». Вяжется ли с ним, – спрашивает защитник, – то обвинение, которое взводит на Лучинского прокурор? Потом, формулируя обвинение, сравнивает его с обвинением в покушении на поджог человека, бросившего горящую спичку, которою зажигалась папироса. Здесь, по мнению защитника, для обвинения в покушении на поджог столько же данных, сколько и для обвинения Лучинского в покушении произвести бунт – распространением революционных книг; а между тем прокурор обвиняет Лучинского в злонамеренном распространении запрещенных книг, отвергая с его стороны даже увлечение. При этом, приписывая Лучинскому звание народного учителя, которого он вовсе не имел, прокурор обвиняет его в преступлении по службе, между тем отвергая факт обучения им крестьян грамоте, хотя следствием положительно доказано, что крестьянские «хлопцы», т.е. молодые парни, учились у него читать и писать, и для этого именно и собирались к нему, а не для подготовления к бунту. Кроме пропаганды книжною, прокурор приписывает Лучинскому и устную, и ссылается на показание Невского, который систематически лжет во всем; упоминает и о показаниях свидетелей (Бережко, Осадчего и Новольного), но не цитирует их, а они, на самом деле, вовсе отвергают устную пропаганду (следуют выдержки из свидетельских показаний).

После сказанного, продолжает г. Шугаевский, обвинение в покушении на бунт, по меньшей мере, является странным, и строго говоря, не заслуживает даже опровержения; но долг защитника обязывает бороться даже со странными обвинениями. Два условия для обвинения в бунте: влияние на массы и прямое воззвание к бунту. Здесь массу представляют пять «хлопцев», из которых два неграмотны, а три полуграмотны; прямое воззвание к бунту состоит лишь в чтении книг, во-первых, совершенно непонятных слушателями, отзывающимися о них так, «читав якись сказки», т.е. какие-то небылицы, а во-вторых, состоящих из общих мест о гнили европейских государств. Такова, например, брошюра «Хаос буржуазной цивилизации». Что опасного в таких книгах? Что касается распространения книг злонамеренного, то оно предполагает подготовку, систему, средства, выбор лиц, осторожность. Здесь полное отсутствие всего этого: в деревню Лучинский попадает случайно; целые три месяца ни одной запрещенной книги не читает и не имеет; случайно получает книги, дает их, чтоб поделиться впечатлениями, первым попавшимся лицам, своим ровесникам, учащимся у него «хлопцам», вовсе не представляющим элемента недовольных, дает без всякой осторожности, читает своим ученикам не часто и когда тò, что прокурор называет умышленною, злонамеренною пропагандою, только что возникло, когда требовалось следить за делом и когда еще никакой опасности не предвиделось, оставляет все на произвол судьбы и уезжает. Какие следы оставило поведение Лучинского в деревне? Никаких. При этом защитник приводит показание обвиняемого Кобыша на суде о том, как он, получив запрещенную книжку, положил ее на печку, где она мирно лежала до появления жандармов, и как он сожалел, что в подарок получил не материи на штаны, а книжку. Как сам Лучинский отнесся к начатому делу? По словам прокурора, он последователь идей «Вперед». Но этот журнал требует от своих последователей отчаянной борьбы на смерть, бесстрашия, фанатической непреклонности; а Лучинский при первых же допросах говорит, что читал запрещенные книги и давал другим по неопытности, легкомыслию, увлечению, в чем искренне раскаивается. Разве это революционер- пропагандист? Наилучшая характеристика личности и поведения Лучинского и Кандыбы сделана в постановлении начальника черниговского губернского жандармского управления, где они названы легкомысленными, увлекшимися юношами, настолько безвредными, что оставляются на свободе4.

Ввиду всего сказанного, по мнению защитника, Лучинский может быть обвинен только по последней части 252-й ст. Улож. о нак., т.е. в том, что без дозволения имел у себя запрещенные книги. Но и в этом проступке нельзя не обратить внимания на целую массу смягчающих обстоятельств: несовершеннолетие, неустойчивость ума и характера, называемая легкомыслием, признание, раскаяние, обнаруженное 3-хлетним полицейским надзором, который уже сам по себе был для него наказанием, стесняя его права и затрудняя его даже в частной деятельности, в приискании себе куска хлеба. При определении наказания Лучинскому следует иметь в виду пример хорошего садовника, который пожалеет срубить молодое, полное жизненных сил деревцо, только потому, что оно уклонилось от прямого роста. Он его подопрет и только. А здесь не растение, а человек, и еще не один, а с семьей, которую он содержит. Нужно хоть на один миг представить ужас и отчаяние этой семьи, если Лучинский будет приговорен к политической смерти, к лишению всех прав состояния и ссылке, как настаивает прокуратура, желающая устрашить суд указанием на частое проявление в молодежи революционных стремлений.

В защиту последнего подсудимого Кобыша, присяжный поверенный Должанский указал суду на то обстоятельство, что в обвинении его нет состава преступления, нет злого умысла, злой воли; он, как неграмотный, не понимал тех книжек, которые ему были даны и добровольно их представил, когда их от него потребовали.

Потом Должанский в коротких словах повторил те выводы, к которым пришел каждый из защитников, привел выдержку из статьи, помещенной в № 1200 газеты «Новое время» под заглавием «Ликвидация и надежды», касающуюся наших политических процессов последнего времени и закончил свою речь надеждою, что суд отнесется к настоящему делу с тою же беспристрастностью и гуманностью, с какою он отнесся к чигиринскому делу «и, между прочим, докажет этим, что в лице их, судей, как представителей здесь нашей общественной совести, велик Бог земли русской!».

Голос. 1879. № 239, 248–249.



Примечания
1 Выделено в документе.
2 Выделено публикатором.
3 Выделено публикатором.
4 Выделены публикатором.


КОММЕНТАРИИ

x Мор Томас (1478–1535) – английский философ, политический деятель, гуманист.

xi Сен-Симон Анри (1760–1825) – французский мыслитель, основатель школы «утопического социализма» (сенсимонизма).

xii Фурье Шарль (1772–1837) – французский философ, социалист-утопист.

xiii Блан Луи (1811–1882) – французский историк, философ, журналист, социалист.

xiv Ливингстон Давид (1813–1873) – шотландский путешественник, исследователь Африки.