2012. V Батаевские чтения


А.Н. Афиногенов «Дневник последней войны» 1 июля – 15 октября 1941 г.

15 окт 1941

Не знаю, где, кто и когда прочтет эти записи, но пусть он не посетует на мысли и чувства человека, их записавшего в дни последней войны.

One more fight and l am free1.
1–4 июля

Почему «последняя»? Говорю о себе. Для меня это последняя ступень жизни – не знаю, в какой из дней она оборвется и где встречу я смерть, но я ее встречу. Это я знаю и к этому готов.

Те, кто уцелеют и будут жить после нас, – какими словами они опишут величайшую битву народов, в которой отдельная жизнь значит так мало, что ее не рассмотреть ни в какую лупу. Миллионы погибнут. Но миллионы и выживут. И спасшиеся будут жить в новом мире – без войн.

Какая тогда будет жизнь? Как будут править миром – какие интересы и желания возникнут у нового поколения людей – все это интересно…2 но все это уже мимо меня и не во мне. Во мне лишь одно ощущение – полного покоя перед лицом событий. Ожидание неизбежной и хладнокровной встречи с врагом.

Смерть в войне не как искупление или жертва – нет, как естественный3 конец жизни, прожитой в роковую полосу мировой истории.

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир…x

И ты, будущий мой случайный читатель, где ты найдешь эту тетрадь? Бредя по дорогам великой страны с мешком за плечами, нагнешься ли ты поднять валяющуюся в пыли книжку, или, как и другие, наступишь на нее усталой от долгого пути ногой – и зашагаешь дальше... дальше, где для тебя есть жизнь?

Жизнь... не все ли равно, где она оборвется, раз она уже прожита. Прожита и испытана – и все было в жизни моей – и слава, и почет, и падение на дно – и новый медленный подъем... но уже усталым и больным подымался я после 1937 годаxi – тогда именно и зрело во мне это равнодушие к собственной жизниxii, которое, знаю, кончится моей смертью, и смертью скорой. Вот так я встречаю последнюю войну свою – и сейчас уже удаленно смотрю на тех, кто еще живет и борется за свое существование... Сидит передо мной беженец из Минска. Семью (жену и двух детей) оставил он в деревне у Березины, где сейчас идет сражение... может быть, никого из них уже нет в живых. А он вот приехал, добрался сюда в одной рубашке, и хочет ехать дальше, хочет жить. Мир ему...

Я – готов. Но не могу быть равнодушным к страданиям, которые ждут семью. Если бы только отправить их далеко... и остаться здесь одному – вот единственное мое желание. И пока оно невыполнимо.

Увозят только детей – Дженниxiii не согласна отпустить Джоюxiv без себя, и она права... но неужели же погибать и детям?

Вот что овладевает мною – страх, да, страх за жизнь детей... Они должны спастись для будущей жизни, должны, должны...

Это чувство томительного страха за их судьбу не покидает меня, Неужели же они останутся здесь? Неужели ничего нельзя сделать для их спасения.

Я большего счастья не испытаю – во всю оставшуюся жизнь – как когда увижу их отъезжающими... О, тогда – свобода! Свобода от страха, тогда наступит бесстрашие одиночества – вот чего я добиваюсь все время...

Немцы, видимо, уже перешли Березину. Вероятно, уже пал Двинск. Сужается расстояние до решительной встречи. И как хорошо, что все это так быстро, так стремительно, что не успеваешь ни о чем пожалеть, ничего продумать... и как хорошо, что все это – теплым, жарким летом – при ясном небе, зеленых лесах и мирной, очень мирной тишине ласковой природы. Вчера сидели с Петровымxv на веранде. Чудеснейший розовый закат. Запах сена, сохнущего на лугу. Проникновенная, умилительная тишина… и окна, оклеенные полосками, – от бомб... и ямы – убежища от осколков...

Сейчас приходил старик Шапироxvi. Хочет работать корректором. «Смерти я не боюсь, я уже пожил… не обязательно умирать от рака желудка – можно умереть от бомбы. А вот сестра моя год назад умерла, раздавленная грузовиком. Теперь я рад за нее». Видимо эти мысли о переоценке жизни, о ессте естественности смерти – они владеют ни одним мною.


5 июля

Видимо, на Березине мы кое-где задержали немцев, но сводка сообщает о боях на реке Друть – это уже в сорока км на восток от Березины. Как тогда понять? Или, м[ожет] б[ыть], частный прорыв?

Приехал из Киева Нилинxvii. Сообщает о великом героизме армии. То, что пишут в сводках, никак не отражает настоящего духа – на самом деле все гораздо более боевые, лучше настроены, чем мы тут думаем, и, главное, бесстрашны.

Но в первые пять дней войны было много ошибок и медлительности. Они нам дорого стоили, эти пять дней!

Весь путь от Житомира до Киева усеян обломками немецких самолетов. Наши главные силы только разворачиваются... война еще не началась, мы еще не ввели в дело новейшее вооружение.


6 июля

И все же, когда на минуту забываешь о войне – природа, июль, запах сена вдруг овладевают тобой с необыкновенной силой, и простой пересвист птиц, и жужжанье мух в тихом воздухе становятся полными глубокого смысла иной, неведомой тебе жизни, ее ты не ценил, мимо нее проходил равнодушным.

И второе. Как только отвлекаешься от своих личных забот, устройств, тревог за семью и близких – так вдруг обретаешь спокойствие повседневной работы. Это есть то отвлечение от ненужных мыслей, которое помогает тебе идти сквозь и через события – покойно.

Обе сводки сегодня более или менее благополучны. Слова утренней сводки о нашем переходе в наступление у Острова – вызвали улыбки, радость и, как всегда, массу слухов – что вот уже кончилось продвижение немцев, что мы создали перелом и т.д.

Уже днем этот наивный оптимизм желаемого был сбит сухим сообщением о боях под Островом, о том, что кое- где в Бессарабии нас потеснили... На Бобруйском и Борисовском направлениях пока видимо, мы сдерживаем натиск, но то, что молчат о Березине и Друти, заставляет предполагать, что обе эти реки уже немцами пройдены... Значит, остается Днепр, Орша, а за Оршей – неизбежно – то роковое «Смоленское направление», которое так боишься встретить в сводке. Ибо это «Смоленское направление» будет означать бой за Москву.

Детей вывозят спешно. И это хорошо. Плохо, что молчат об этом в газетах, – это создает впечатление эвакуации самой Москвы.


7 июля

На Бобруйском направлении немцы дорвались до Днепра. По моему разумению – здесь наша вторая линия обороны. Если ее прорвут – мы будем отступать очень далеко. Но на остальных направлениях мы везде отбили атаки. Кое-где перешли в местные контратаки.

Напротив нашей дачи поставили батарею зениток. Замаскированные зеленью – они все же ясно видны, поблескивая на солнце длинными дулами. Будет день, когда они подымут их вверх, и это будет означать, что война приблизилась к Москве вплотную. Хорошо, что мы все же имели две недели передышки. Еще ни одна бомба не упала на Москву. За это время спешно увозят из Москвы всех детей, уезжают наркоматы, Москва должна стать строгим городомxviii.

Московские лица – серьезны, все озабочены. Народное ополчение дало громадное число ушедших в армию. Со всех предприятий, учреждений, изо всех театров... С одной студии «Мосфильм» ушло двести ч[елове]к.

Дети д[олжны] б[ыть] вывезены до 12–13 июля. Я отсылаю своих недалеко, в Озеры, хотя все писатели услали жен и детей под Казань, а кое-кто в Ташкент. В эти дни обнаружилась человеческая трусость и слабость – именитые люди, ордена им дали, премии, а они ходят бледные, и единственный их вопрос – когда сдадут Москву, и как далеко придется нам бежать, и как бы им словчиться и убежать первыми...

В эти же дни обнаруживается героизм и спокойная вера в будущее у простых людей. Люди работают зверски, люди идут на фронт, и, прощаясь, не плачут жены и матери – всем, всем сейчас трудно, и все понимают, что будет великая битва народов не на жизнь, а на смерть. И немногие уцелеют в этой битве, но те, кто останутся, положат начало новому поколению людей иного мира, которого мне уже не увидеть. Но слава ему, новому и вечному миру земли!


8 июля

Странно... По первым дням душа замирала, когда читал, что вот уже оставлен позади Минск, что вот подошли к Березине… Здесь остановятся... нет, уже Друть перейдена, уже Днепр форсируют... а сейчас и Днепр не страшен, и даже если Оршу возьмут и Смоленск, – все равно... мы не можем не победить... Отсюда спокойствие, отсюда вдруг, правда, робкие еще позывы к работе, к письму... И в Москве сплошные звонки – нужна пьеса, быстро, срочно, хотя никто еще не представляет себе, зачем ее ставить и кто ее будет смотреть. Кому нужны наши пьесы, спектакли, вообще искусство?

Вдруг обнаружилось в эти торопливые дни полная несостоятельность людей искусства – они бродят растерянными и все хотят уехать… «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов…» Уже бегают по улицам с чемоданами и шепчутся, советуются… как бы забраться поглуше, чтобы война не застала, чтобы отсидеться в тишине… Распоряжения есть, чтобы вывезти из Москвы всех детей и неработающих женщин – эти должны ехать в колхозы, убирать урожай… Прежде каждая из них представила бы десять справок о сердце, здоровье, незаменимости для мужа… Прежде мужья скандалили бы и кричали… а теперь сами просят – куда хотите, только уехать, только не в Москве.

И приходят на память строки А.Толстого: «Выдумали же люди такое отвратительное слово – эвакуация… Скажи – отъезд, переселение или временная всеобщая передвижка перемена жительства – никто не стал бы, вылупив глаза луковицами глаза, ухватив узлы и чемоданы, скакать без памяти на подводах и извозчиках в одесский порт, как будто сзади за ним гонятся львы…

"Эвакуация" в переводе на русский язык значит – "спасайся, кто может"… Эва-ку-ация – в трех этих слогах больше вложено переживаний, чем в любой из трагедий Шекспира». (Ибикус.)xix


9 июля

Когда на минуту хотя бы отвлечешься от того, что нависло надо всеми, – снова природа и ее умиротворяющая жизнь берет над тобою власть.

Но посмотришь на растерянные лица писателей, послушаешь их шепотки о том, куда, как и когда уезжать (бежать!) – и сразу станет тошно от того, как много всплыло на поверхность земли ее «пузырей», – все стали голенькими. У всех обнажились их первобытные, почти звериные инстинкты... подальше от войны – ...говорю о «всех» знакомых, интеллигентах, актерах, писателях, ибо рабочие – иное дело. Они покойны, уверены, они никуда не едут, они с Москвой, и Москва с ними.

Сводка неплохая, тревожит лишь отсутствие Борисовского направления. Или там что-то готовится (недаром по Минской дороге уже не ходят дачные поезда) – или мы уже отступили к Орше и не хотим пока нервировать население... Во всяком случае, вывоз из Москвы идет полным ходом. Академия наук переезжает в Томск, Толстой тоже туда собирается, как «руководитель Ин[ститу]та им. Горького»xx. Но хочет побыть еще месяц, послать вперед свою секретаршуxxi, устроиться, как следует на зиму зимние вещи шлет и книги… а он уж знает, разнюхал, наверняка, каковы перспективы там, наверху... Значит, война надолго, и он от нее во время спасется.

В темном подъезде радиок[омите]та встретился с литовским писателем Гираxxii. Познакомился еще с ним в поезде из Киева, года три назад, когда Литва не была нашей. Потом она стала нашей; Гиру выбрали в Верх[овный] Совет. Значок депутата у него на пиджаке. Теперь стоит, ждет пропуска… будет вести на радио литовский час. Держится бодро, но какая дуга жизни – снова вниз… в небытие… до новой встряски.

И еще депутат «Укр[аинской] Рады» – Гнат Юраxxiii ждет в К[омите]те искусствxxiv (а там, в коридорах, ящики, ящики – уезжают сегодня в Новосибирск). Он ждет отправки вглубь России и в Киев уже не вернется, нет, спасибо!.. Эх, люди!

Бледная Бартоxxv носится по улицам и устраивает отъезд второй партии жен писателей...


13 июля

Каждый из дней – от сводки до сводки – проходит томительно медленно, но, когда оглянешься и видишь, что последняя запись сделана четыре дня назад, – понимаешь, как быстро проходят дни, наполненные тревогами и ожиданием.

На Москву не упало еще ни одной бомбы... но все ждут, когда же... когда же начнется «это». И в ожидании – бегут из Москвы...

А на даче зреет, наливаясь, клубника, обещает урожай малина, овощи, травы. Все идет вверх буйно и сочно. Благословенная погода, жаркие безветренные летние дни... И тишина. Обманчивая, роковая тишина. Ожидание бомбардировки томит не менее самой бомбард[ировки]. Еще не знаем, как много их прорвется, сколько будет пожаров, какой силы... М[ожет] б[ыть], все еще не так страшно, ведь лондонцы десять месяцев жили в пожарах и тревогах бомбардировок. Неужели мы не выдержим, будем хуже лондонцев?

А пока на фронте затишье... И это затишье воспринимается как сладчайший отдых, какой только может быть дан судьбой... Побольше бы, подольше бы затишье...

Вечером, впервые за военное время, собрались на веранде гости. Были Петровы, Тиссэ, Леонов, Панферов, Пастернак (он выпил со сторожами, и те сообщили ему по секрету, что после войны Сталин «ослабит коллектив»). Уже иное настроение. Впрочем, Петров всегда оптимист и предсказывает скорый поворот к лучшему. Назначены главнокомандующие направлений – Ворошилов, Тимошенко, Буденный...xxvi

Идут разговоры о том, кто из них ударит первый. Тиссэ утверждает, что Буденный – он пойдет на Румынию и Балканы. Петров – за Ворошилова. «Надо сначала ликвидировать Северный фронт». (Нилин тоже.) Первенцев считает, что ни тот, ни другой, а удар будет нанесен Турции. А затем-де освободившаяся армия двинется на Балканы... Словом, все стратеги, и никто ничего не знает.

Подписан англо-советский договор о совместных действияхxxvii.


14 июля

Три недели войны. Итоговая сводка.

Потери Людей Танков Самолетов
немцев 1 000 000 3000 2300
наши 250 000 2200 1900

Заняли вновь города Жлобин и Рогачев. Бои на Витебском и Псковском направлениях.

Жизнь в Москве начинает входить в берега. С 16 июля – вводятся карточкиxxviii. Приостановилось бегство из Москвы обывателей. Приостановлены отъезды наркоматов.

Люди, не видя над собой бомб и самолетов со свастикой, начинают подумывать, что авось – обойдется. Но ведь не обойдется! Ведь будет – и не один налет. И неизбежно. Но лондонцы жили так больше года. И ведь выдержали... Выдержим и мы. Растет уверенность в победе, в том, что перелом уже наступил, что эта страшная полоса отступления кончилась.

Время, ближайшее время, покажет – справедливы ли оптимисты.


15 июля

Бои на Западном и Северо-3ап[адном] направлениях. В Румынии мы разгромили три полка.

В Москве – жара, духота. Завтра вводят карточки. Поэтому сегодня покупают сухари, сушки... Наивное желание запастись на всю войну. А Черчилль говорил речь и в ней сказал, что с каждым годом наши удары по Германии будут возрастатьxxix. Старик размахнулся на пять лет войны... Нет. Все это будет гораздо короче.

Москвичи после трех тревог забыли о них и снова погрузились в беспечную толкотню и суетню. Снова на лицах – «мелкое» выражение как бы где чего урвать.

Небо вечером бирюзовое... Глядя на такое небо, не веришь, что оттуда могут сыпаться бомбы... А ведь они будут сыпаться. Будут!

Но как хорошо, что первые ужасы войны пришлись на лето, на ясное солнце, на короткие ночи... Мы втягиваемся в войну постепенно... к осенним дождям и туманам мы уже ко многому привыкнем. А зима и снег – всегда были нашими союзниками в войне.


17 июля

Итак – вот оно, «Смоленское направление»… То, после появления к[ото]рого в сводке Чук[овский] и Фединxxx хотели покидать Москву... И Москва сегодня снова, как неделю назад, – в панике. Снова выезжают наркоматы.

Передовая «Правды» призывает быть готовыми идти на любые жертвыxxxi.

Слухи, несмотря на закон о них, ползут один хуже другого... «Дно взято... Смоленск взят мотоциклистамиxxxii... Можайск бомбят... Немцы под Киевом...» и т. д. А тут еще введение политкомиссаров в армииxxxiii, отменой которых недавно так гордились... Комиссар должен... своевременно распознавать измену... Значит, такая есть.

Да – черный день. Унылый день «нового направления». Сейчас – в ближайшую неделю – следует ждать первого налета на Москву.

Я совсем спокоен. Если что и сосет – то это дети и мать, не увезенные никуда… Сам я настолько ко всему готов, что даже порой удивляюсь себе... мне все время хочется спать – и больше ничего. А тут все время теребят с пьесой, и надо ее писать – иначе скандал...

Если б, наконец, сдать пьесу и не думать о драмах больше... Пьеса меня тревожит не меньше «Смоленского направления»...

Вечером собрались дачники и все толковали о перспективах войны, о наступлении немцев и о том, когда же наступит, наконец, перелом.


18 июля

Холодный ветер. Туман. Мелкий дождь, как будто сразу конец сентября... Как напоминание, что лето непременно пройдет. И сразу после первого холодного дня – как будто и не было лета. Москва продолжает выезжать. Один наркомат за другим. Приехавший Юновxxxiv рассказывает, что немцы бомбили Брянск, Орел... Война распластывает крылья все шире. Скоро, скоро и здесь...

На фронтах «бои, без существенных изменений в положении».

Эренбург: «Страх пред бомбежкой быстро проходит – сменяясь чувством упорного желания жить нормально под бомбами…» Его знакомые в Париже занимались вязанием во время бомбежек… это было необходимо, чтобы отвлечься от иных мыслей… Люди, к[ото]рые боятся жизни, часто совсем не боятся смерти… Жить для них труднее, чем умереть… От этого они бесстрашны под обстрелом. И мне совсем не страшно умирать. Наоборот. Вчера, засыпая, думал… если б завтра не проснуться… совсем… Уйти из жизни тихо, как в сон… отдохнуть. Потому, что устал я очень.


20 июля

Вчера обе сводки сообщили о боях все в тех же направлениях... Никаких пока указаний на изменение их... Но сегодня утром молочница (ох, эти молочницы – в их вранье и сплетнях все же есть всегда что-то от правды... Какими путями доходят они до нее – кто знает, но пути эти есть – и в поезде говорят о знакомых, которые видели сами то-то и то- то... Так слух, сплетаясь с правдой, катится по испуганным сердцам). Так вот молочница сказала, что пал Смоленск... Если это так – значит, никакого контрудара не выйдет... Надо будет отступать дальше… Приехавший из Порхова командир жаловался, что у нас мало самолетов... Это уж совсем неожиданно... Где же они? Или, действительно, немцы правы, сообщая, что уничтожили шесть тысяч наших самолетов?.. И кто знает правду? И почему бы нам не объявлять больше народу, чем эти пять строк сводки, из которых ничего не поймешь... Немцы сообщают, что идут решающие бои. В боях с обеих сторон участвуют девять милл[ионов] ч[елове]к. Это, действительно, величайшее сражение мира... И оно подкатывается все ближе и ближе. И мы не в силах остановить его... Не в силах... Вот что надо признать – вот чего надо ждать...

Сегодняшние сводки говорят о том же. Идут бои. Сталин назначен народным комиссаром обороныxxxv. Вероятно – перед решающими боями. Все время хочется верить, что вот-вот наступит, наконец, перелом. Ведь с 3 июля, когда Сталин сказал, что в бой вступают главные силы Кр[асной] армии, прошло семнадцать дней. Значит, силы вступили и отступили...

Англичане передают, что если русские, отступая, сумеют сохранить армию – то их победа обеспечена. Но как все ждут хоть малейшего проблеска. И как велика в народе вера в Сталина... Все до сих пор верят, что Сталин еще не пустил в дело настоящих войск, что наше отступление – это только стратегия, что мы нарочно заманиваем немца, и т.д. До тех пор пока эта вера живет – мы действительно сильны... Но если вдруг окажется, что все не так... Что наше зазнайство, самомнение, закидательство – привело к такому отступлению, что мы не стратегию проявили, а растерялись перед немцами? Что назначение Сталина вызвано, м[ожет] б[ыть] тем, что Тимошенко провалился как нарком обороны… Все может иметь место – одно ясно... события не идут, а летят... и хорошо, что все решается так стремительно… По крайней мере, мы будем знать развязку еще до осени...


22 июля

Первый месяц войны прошел.

В 10.20 веч[ера] вчера был совершен первый налет на Москву. Всю ночь, до четырех утра, пока не стало совсем светло, рыскали по небу десятки прожекторов, и шла зенитная стрельба. Небо над Москвой порозовело от зарева. По офиц[иальному] сообщению больше двухсот самолетов пыталось прорватьсяxxxvi. Около сорока все же прорвалось. Были взрывы, пожары, бомбы. У Киевского вокзала на въезде на мост – угловой магазин весь черный и вся улица без стекол. В Охотном ряду бомба упала у Алекс[андровского] сада – не задев ни Кремля, ни гост[иницы] «Москва», ни «Националя». Будто нарочно. Вообще из больших домов не пострадал ни один, но маленьких домишек сгорело много. На дворе на Гогол[евском] бульваре в нашем доме упало семь зажигат[ельных] бомб. Все потушили.

Встретил Осенинаxxxvii – не видел его лет пять. Оброс бородой и грязен… «Вот… ушел в убежище, вернулся, а дома нет»… и протягивает справку милиции о том, что он проживал в таком-то доме, к[ото]рый разрушен бомбардировкой.

В 5 час. веч[ера] толпы людей стояли у рупоров радио и ждали какого-то экстренного сообщения... Всем так хотелось услышать что-то приятное, что слух об этом известии приобрел значение факта... Все ждали. Ничего не дождались. Да и что сообщать! «Правда» сегодня пишет: «Настали дни суровых испытаний... Враг, несмотря на все возрастающие потери, продолжает лезть… Враг, понеся большие потери, стремится достигнуть жизненных центров страны... Идут кровопролитные бои»xxxviii...

И сводки стали совсем скупыми. Вот уже три дня – три строки: «Развивались упорные бои на Полоцко- Невельском, Смоленском и Новоград-Волынском направлениях»...xxxix Но что там? Видимо, все же мы отступаем... а как нужна нам сейчас победа… Удар, взмах, жест хотя бы. Да, жест... Гитлер все строит на эффекте и жесте – и ему, несмотря на потери, удается... А мы? Почему мы так молчаливо скупы?..

Итак, Москва приняла крещение. И это только начало. Нет сомнения, что немцы будут брать на измор, изматывание, усталость от ночных тревог и сидений в убежищах... Но все это пустяки... Если бы только остановить напор. Не пускать к Москве его танки и пехоту...

Месяц войны. Только первый месяц. А уже столько перемен и событий. И сколько их еще впереди. Но мы не дали за этот месяц сводки потерь немцев. Почему?

Сталин – нарком обороны.


23 июля

Вчера в 10.20, в то же время, как и 21-го – новая тревога. И опять всю ночь – прожектора, гудение машин, зенитки и зарево над Москвой... До трех утра нельзя было заснуть. Утром, в Москве, узнали, что разрушения были гораздо более значительны, чем в первый раз. Много домов сгорело, кое-какие взорваны. Моссовет стоит без крыши – бомба упала рядом. «Известия» без стекол. Чудесный особняк Книжной палаты на Новинском бульваре сгорелxl. Метро от Арбата до Киевского не ходит, кажется, поврежден мост. Около моста рухнула часть того дома, что однажды уже рушился.

Газеты вышли в 2–3 часа дня, и то не всеxli. Люди ходят вялые, сонные, все в Москве вторую ночь не спят. Сводка плохая. Появились Житомирское, что еще хуже, Петрозаводское направления... Значит, немцы идут – идут вперед. Это хуже в сто раз, чем любой налет на Москву…

Из Москвы спешили уехать, чтобы не попасть в тревогу. И, въезжая в городок в 7 час. веч[ера], увидели бегущих женщин. Тревога. Она продолжалась час-полтора, а затем в 9.50 началась вновь, третья ночная тревога, на всю ночь... Взрывы, зарево, зенитные батареи... Так, с немецкой последовательностью, ночь за ночью идет наступление с воздуха на Москву, на измор, на утомление.


24 июля

Снова тревога. И третью ночь – прожектора и зенитки. А утром с трепетом въезжали в Москву – что-то там найдется еще. Едем до Арбата – ничего нового. Но на Арбате – вздрогнул. Вахтанговский театр. Половина снесена бомбой. Виден сквозь громадную дыру обвала – зрительный зал... Потом узнал, что там был убит Кузаxlii.

Налет был меньший – всего пять-шесть самолетов, но все ж есть следы. На пл[ощади] Маяковского большой дом, где кино «Москва», бомба упала внутрь. Говорят, придавило убежище.

Из Москвы – бегство. Перекошенные лица людей. Скорее, скорее, куда-нибудь. Бросают машины у вокзалов и садятся в теплушки и едут счастливые, что не услышат больше бомб...

Спешно эвакуируют пострадавших, погорельцев... Они едут с растерянными лицами – безразличные ко всему.

Москва все ж не растерялась. Боролись с зажигат[ельными] бомбами чудесно: мальчишки, дворники, женщины – тушили все. Горели гл[авным] обр[азом] маленькие деревянные домишки, брошенные на произвол судьбы.


25 июля

Два новых направления. Житомирское и Петрозаводское. На остальных упорные бои. Бомбежка Москвы на время отстранила даже вопрос о направлениях.

Сегодня, четвертый раз, была попытка бомбить, но всего два-три самолета... даже не знаю, где, и когда, и что сбросили – кажется, впустую. Писатели бегут. Нилин с желтым лицом, храбрец и «мужчина», сказал мне дрожащим голосом: «Теперь, когда я убедился в превосходстве немцев в воздухе, я решил уезжать» – и воровски уехал в Ташкент. Чуковскому он сказал: «Бегите, пока не поздно. Бегите...»

Сводка все та же. Упорные бои. Новых направлений нет...

Появился бомбежный фольклор... «Нет уж, лучше на крышу»... и «А-а-а, знаем вас, окопались на фронте, а мы в тылу страдай за вас»...

Дженни по-прежнему уверена в своем решении не ехать никуда. На нее смотрят как на зачумленную, так же как смотрели в 1937 году, когда она судилась с НКВД за квартиру.

Приехал [Мазурук4 xliii]. Завтра едет обратно на фронт. Оставляет мне свою малолитражку. Много говорили о войне. Дух на фронте чудесный.


26 июля

Первая ночь без бомб. Даже не верится, что это возможно... Но тревогу дали в 10.10, а потом вся ночь прошла спокойно. И кажется уже, что это громадный подарок – такая вот ночь без бомб и пожаров. И люди ходят повеселевшими... Но, тем не менее – бегут из Москвы все, кто в силах. Думаю, что после войны Сталин перестроит весь госаппарат, ибо сейчас оказывается, что все выехавшие наркоматы не были никому нужны и з[аво]ды работают без них и даже лучше.

Сводка та же. Упорные бои на Смоленском, Полоцко- Невельском, Житомирском направлениях5. Рассказывают, что Ворошилов загибает клещи немцам от Ревеля вниз – на Смоленск и будто бы ему это удается. Будто бы Сталин весел и уверен... ах, если б только было это... Как хочется всем нам не победы, нет, мы знаем, что победа далека и трудна, но как хочется хоть частичного успеха на фронте, хоть признака какого-то перелома... Но, м[ожет] б[ыть], эти лаконичные сводки о боях и есть перелом? Или завтра, открыв газету, мы прочтем о новом направлении, ближе к Москве?..


27 июля. Воскресенье

Чудесное утро. Вчера днем был дождь, утро чуть сыроватое, с туманом в лощине, у речки. Тревога и пальба кончились к трем утра... и снова день, до вечера, спокойный. Почему «взрослый не может снова стать ребенком, не становясь смешным?»… Джойка бегает по лугу, играет, полная забот о сегодняшнем дне. Только день ее волнует, что гадать о завтра, какие еще волнения? Детская наивность восторгов – разве это не облегчило бы жизнь? Дети легче пугаются. Да, но мы сейчас пугаемся слухов и ужасов хуже детей, а вот детской радости от того, что «сегодня» перед ним раскрыто и только сегодня – у нас нет. Мы живем тревогами и заботами завтрашними – или в ожидании ночной бомбежки… Не думать о завтра, раз ты сегодня жив. Если б удалось вот так построить жизнь, так ее почувствовать…

Сводка все та же. Бои за Смоленск. Там разгромлены две немецкие дивизии. С фронта приехал Симонов – говорит, часть Смоленска у немцев, немцы просочились до Вязьмы, но там их плотно зажали и истребляют успешно. Вообще география фронта очень сложная – наша линейная тактика не годилась – мы при прорывах отводили фланги, боясь окружения, а окружения бояться не надо, надо самим окружать... В общем, он считает, что фронт мы держим... Ценой первых больших потерь, ценою больших жертв, но мы наконец приходим в себя и начинаем драться.


28 июля

Дон-дон-дон... бьют на станции в чугунную рельсу. Снова тревога. А прошлую ночь ее не было... Ждали и не было, и утро вновь было мирным и чудесным... В Переделкино начинают возвращаться те, кто устал от московских бомбоубежищ и дежурств на крышах... здесь хоть спать можно под зенитную пальбу – сюда ведь бомб не бросают...

Сводка все та же... Но слухи идут впереди сводок, и слухи хорошие. Будто мы разгромили немцев под Смоленском. Будто Ворошилов загибает клин и т.д… Приехал Симонов с фронта, рассказывает, что немцы все же движутся, хоть и очень медленно. Кое-где перешли Днепр. Вирта приехал с Финского фронта. Там все гораздо спокойнее. Но Бологое бомбили так, что лишь сегодня наладили связь с Л[ени]нградом...

Пишу, а над крышей, в ночном небе, уже урчат самолеты, Высоко летят. Глухо урчат моторы. Первые залпы зениток. Сегодня начали рано... В 10.30 уже бьют... Вздрогнула дача. Разрывы ближе. Наша соседняя батарея работает... Самолеты пролетели – прекратились залпы... Вновь стрельба... А почему-то казалось, что ночь могла бы пройти тихо... Нет. Видимо, не суждено. Видимо, это будет, и будет очень часто...

Говорят, после каждой ночи бомбежек по шоссе из Москвы уходят люди. Уходят подальше от войны.


30 июля

Уже одиннадцать вечера, и еще нет тревоги. И это вторая ночь. Неужели и ее будет дано проспать спокойно?

Приехал с фронта Габрилович. Говорит, что первые недели войны – наше сплошное паническое отступление, всеобщая путаница, когда все линии были прорваны, когда все казалось проигранным... Армия бежала! И только сейчас удалось остановить бегство... Закрепиться кое-как у Смоленска. Начать сопротивляться не партизански, а стратегически.

Речь Сталина явилась как раз в самый критический, смертельный момент для нас...xliv Теперь понятны многие недомолвки и слова... Вирта рассказывает, что расстреляны 12 генералов во главе с Павловым, генералом танков...xlv За панику и оставление фронта. Да, дорогой ценой купили мы линию остановки немцев. И как всегда – счастлив наш бог – эта линия, куда уткнулись немцы, проходит в основном по Днепру. Хотя кое-где немцам удалось Днепр форсировать... Но все же мы начинаем оправляться от потрясений первых недель. Хотя сводка сегодня и говорит о том, что под Смоленском наши части переходят в контратаки... Значит, немцы все еще движутся... Об этом и «Правда» пишет: «Кое- где немцы вынуждены уже переходить от наступления к обороне»...xlvi Но лишь кое-где!

Сейчас – сенсация дня – Костиковxlvii и его изобретение. Молодой инженер три года назад изобрел какое-то оружие, о котором ему сказали: «Ну, лет через десять может быть...» А теперь оно на фронте уже, и командир, пробовавший оружие, воскликнул: «Кто это изобрел? Я его обниму!» «Правда» называет Костикова новатором, проложившим новые принципы в технике. Что-то вроде технич[еской] революции в вооружении.

Костикову – дали Героя Труда, всех его конструкторов наградили орденами, деньгами...xlviii Словом, д[олжно] б[ьпъ] что-то очень значительное. Но что? Все гадают, никто не знает. Но ведь на фронте уже применяли. Значит, немцы знают о новом оружии. Почему же скрывать от нас? А в общем – пускай скрывают, лишь бы били врага!

Тревога началась-таки в 12.50, кончилась к двум часам, батареи стреляли мало, хоть и громко. Пошел мелкий дождь, небо застлало тучами, прожектора даже не пытались щупать... да и немцам не было ничего видно – если и бросали бомбы, то на чистый угад – куда ни попало...

Первые гонцы с фронта – журналисты, люди штатские, впечатлительные, склонные к панике и преувеличениям. Но важно все ж уловить зерно их правды... где-то мы страшно прошляпили, и теперь платимся...

По немецким сводкам, они все же взяли Смоленск и ведут бои восточнее его.


31 июля

В Москву приехал Гопкинсxlix – личный представитель Рузвельта. Уже говорил со Сталиным. Заявил журналистам, что обсудил со Сталиным вопросы снабжения и помощи. Заключен договор с Польшейl. Объявлены недействительными договора об изменении границ Польши. Создается польская армия. Все поляки амнистируются.

В сводке – особенно упорные бои на Смоленском и Житомирском направл[ениях]. Немцы считают, что идут решающие бои. Англичане называют эту битву – вторым Верденом. С обеих сторон у Смоленска дерутся до миллиона ч[елове]к. Уже который день сводка, «не двигаясь», говорит об этих боях. Немцы утверждают, что они дерутся уже восточнее Смоленска. Англичане говорят, что Смоленск в русских руках.

Под Смол[енском] наши разбили отборный фашистский полк СС.

Действительно, дни решающие. Если мы выдержим этот натиск – Москва наша и все наше. Если отойдем от Смоленска, м[ожет] б[ыть], они дойдут и до Москвы. В Москве спешно раздают противогазы. Но театры велено оставить в Москве. Ссылаются на пример Лондона. Кто, однако, будет ходить в них, когда с 8 час. веч[ера] люди становятся в очередь в метро, чтобы там сидеть до утра.

Налетами подожжено Раменское, бомбили Малаховку, немец «балуется» в окрестностях.


3 августа

Два новых направления – Белоцерковское и Коростеньское. Значит, Киев обходится клещами. Как сразу названия мест становятся известными, и, читая сводку, с трепетом ждешь их...

Прошлую ночь бомбили Москвуli. Рассказывают, что налет был сильным, и вспыхнуло много пожаров вокруг Академии им. Фрунзе. Будто бы были сигналы с земли. Ходят слухи о диверсантах, заброшенных в тыл на парашютах.

Луна, луна и звезды помогали ориентировке. Наши батареи стреляли много. В газетах ни слова о сбитых самолетах. Неужели ни одного не сшибли?

На дачи съезжаются из Москвы. Отдыхают после ночных убежищ. Все снова нервничают, все хотят знать, когда же будет улучшение. В сводках много героизма... Но этот героизм отдельных, чаще маленьких соединений... А вот все же этот героизм не остановил немцев. Они продвигаются... медленно, но вперед... А мы?..

Рассказывают о героическом выходе из окружения дивизии генерала Галицкогоlii. 30 дней он бродил в немецких тылах, творил чудеса и вышел, сохранив 2/3 составаliii. Вот таких Галицких ждет страна. Это – наши Суворовы, это будущие подлинные вожди армии… Война родит героев. Новые имена. Легенды. Слава подлинной военной гениальности. Их ждем мы! Больше, больше Галицких. Он сейчас формирует корпус. И целый корпус для диверсий по немецким тылам…

Который день собираюсь начать пьесуliv. И не могу. Перо не поднимается, а ведь работы дней на десять – не больше.

11.30 ночи. Забили в доску. Тревога. Значит, и сегодня. Каждую ночь теперь.


5 августа

Прошедшая ночь была очень тревожной по стрельбе и гуду над головами, а оказалось, что в Москве не было сброшено ни одной фугаски.

Из новых направлений – сегодня – Холмское, это километров на семьдесят от Новоржева. Наступление или рывок?

В сводке Инф[орм]бюро сообщается о пленных с Белоцерковского направл[ения], к[ото]рые ели собак и кошек, так как иной еды не было, все колодцы были забиты камнями...lv Значит, наши дела на этом направл[ении] совсем не так плохи. Вообще вдруг обнаружил, что направления перестали меня волновать. Настолько выросла уверенность в нашем сопротивлении и переломе... Да, перелом есть, он наступил, и отпор наш будет все чаще переходить в наступление.

Панферов исключен из партии. Его посылали на фронт военкором, а он написал Сталину, ссылаясь на болезнь, на то, что он человек невоенный и т.д. Это письмо и послужило поводом для исключенияlvi. Он теперь ходит, как помешанный, не знает, что делать. Написал второе письмо Сталину. Ждет, сам не свой... Уже люди его сторонятся, уже тыкают пальцами и радуются.

Виделся вчера с Костиковым. Кареглазый, сухощавый, длинное вдумчивое лицо... Говорит негромко, держится очень просто, по-военному. Изобрел он, как я и думал, ракетные снаряды. Действие их дьявольское – одна его «пушка» заменяет восемьдесят орудий... Под Смоленском целый лес со всеми немцами был поднят на воздух в течение пяти минут. Его изобретение – эра войны, как танки, скажем, в войне 1914–1918 годовlvii.


7 августа

Вчерашняя ночь для Москвы была вновь суровой. Говорят, было очень много пожаров, разрушений. Сбито шесть герм[анских] самолетов.

По сводке – упорные бои на Смоленском, Белоцерк[овском] – и Эстонском направлениях.

Приехал с фронта Чичеров. Приезд Ворошилова сразу поднял дух. Была и паника, было и бегство, все было – только теперь начинаем закаляться и формировать отпор.

Сегодня дали Героя Сов[етского] Союза двум партизанам – Бумажкову и Павловскомуlviii. Сорок три партизана получили ордена и медали. Разгромлена дивизия СС (мертвоголовые).

Вообще сводки полны описаний героизма и доблестей. Но это частные успехи, а, как сказал еще Жоминиlix, «успех на главном направлении искупает десятки неудач на второстепенных участках». Вот этого главного успеха у нас еще нет. Немцы снова сегодня затрубили о победах под Смоленском. Правда ли? Неужели и тут мы еще раз дрогнем?

Умер Леонидовlx. Последний раз видел его в К[омите]те искусств. Тогда просто поздоровались, а ведь были друзьями когда-то... Он испугался моего 1937 года. Теперь он умер. Так и не узнает он, чем и когда кончится эта великая война.

МХТ играет «Трех сестер». Начало спектаклей в час дня. Вахтанговцы играют в филиале МХТ. Нынешняя ночь дорушила их театр – провалилась крыша над зрит[ельным] залом.

В Переделкине нашли листовку немцев. Снят будто бы сын Сталина, сдавшийся в плен, и лозунг зовет последовать примеру сына Сталинаlxi. Тут же «пропуск» на сдачу в плен. Уже используют, значит, любовь и веру в Сталина для своей агитации.


8 августа. Пятница

В сводке приведены итоги шести недель.

Потери Солдат Танков Артиллерии
(орудий)
Самолетов
немцев 1 500 000 6000 8000 6000
наши 600 000 5000 7000 4000

Соотношение изменилось по сравнению с итогами за три нед[ели] не в нашу пользу. Особенно по пехоте. (См. 14 июля.) Там было 1:4, теперь 1:2,5. Резко выросло количество сбитых немецких самолетов. Немецкие данные: пленных – 895 000, танков – 13 000, самолетов – 9000. Явное вранье.

В Переделкине нашли листовку с фотографией. Сын Сталина в плену... «и ему там хорошо»... «Следуйте примеру сына Сталина». Значит, идут уже на то, что признают любовь нашего народа к Сталину. А ведь в прошлой листовке называли его «палачом». Как быстро меняют тактику, убеждаясь, что народ не сломишь никакими пушками.

Приехал Паустовский – с югаlxii. Белоцерковское направление самое опасное. Там прорвалась целая армия. Она загибает прорыв на Луганск. Видимо, рвется к углю и металлу. Ближайшие дни должны показать, как нам удастся организовать отпор. На фронте еще много казенщины. Оставляют желать лучшего командиры. Но армия бьется великолепно. Немцы идут по сожженной земле. От Кишинева осталась пыль. Весь взорван. Колодцы забиты падалью и камнями. Житомир взят немцами, как и вся Бессарабия.

Вчера ночью тревоги не было, и потому спали тревожно, все ждали. Когда же. Сейчас уже полночь – тревоги еще нет, небо в тучах, резкий холодный ветер, а днем была гроза, ливень и солнце. Ночь вдруг пахнула идущей осенью. Пусть идет. Лишь бы быстрее шли дни... время – наш главный союзник.


11 август. Понедельник

Два новых направления – Уманское – это южнее Белой Церкви. Или новый клин, или заход со стороны Б[елой] Ц[еркви]| по Днепру до Николаева и Одессы с целью окружения Южной армии Буденного. Второе – Сольцы. Это уже севернее Дна, к[ото]рое, очевидно, занято немцами. От Сольца до Новгорода 75 км, до Л[ени]нгр[ада] 180–190. Кроме того, это угроза Чудову, то есть. ж[елезной] д[ороге] Москва – Л[ени]нгр[ад]. Т[аким] о[бразом], немцы все еще наступают и идут вперед. Доколе!? Доколе? Вот уж нечеловеческим присутствием духа надо обладать, чтобы терпеливо сносить их удары и готовить свой. Это и делает Сталин. Он ждет, он терпит, он переносит панику, измены, безалаберность, бюрократизм, все, все… и потери, и пожары его земли – все переносит, готовя свой удар, медленно, упорно и несгибаемо, по сталински.

Но как невмоготу уже всем, как жаждем мы хоть маленькой победы. 9-го и 10-го мы впервые бомбили Берлинlxiii, скромно, но люди на улицах уже сочиняли подробности, увеличивали все во сто раз и поздравляли друг друга и говорили – Вот! Началось наше наступление! Нет еще! Далеко не началось. И никому не дано знать, когда начнется оно.

Вчерашняя бомбежка Москвы была зажигательнойlxiv. Много пожаров, но все – деревянные домишки. Старая Москва горит – туда ей и дорога. После войны мы выстроим новую красивую Москву...

Как давно не слышал я музыки – и как стосковался по ней. Радио нет, а на концерты не ходишь. Жизнь без музыки... Будет время, и мы снова все услышим... Я, м[ожет] б[ыть], и нет, и пусть, не о себе забота... но люди услышат.

Каков-то будет первый день мира! Когда перестанут стрелять орудия?.. Даже представить невозможно!


14 августа

Итак – «несколько дней назад наши войска оставили Смоленск»... На самом деле, как говорят, город сдан нами лишь вчера, несмотря на все приказы не сдавать его. Значит – немцы идут.

В Москве, по словам приехавших оттуда, снова паника. Снова люди с узлами тянутся на вокзалы. Уезжать. Уезжать, куда глаза глядят...

В свете сдачи См[оленска] и Уманского, и Старо- Русского направлений (идут на Бологое) – странно звучат заметки Информбюро о том, что там-то разгромлен полк, там дивизия... Частные успехи налицо. Но общее движение – против нас. Немцы идут и идут. И кто скажет – где мы их остановим? Если нашли нужным сказать о падении См[оленска], к[ото]рый англичане называли вторым Верденом, – то не значит ли это, что нас готовят к каким-то новым неприятным известиям?

И где теперь немцы? Какое новое направление нам укажут? Дорогобуж или сразу Вязьму?

Сегодня по Можайскому шоссе гнали скот. Оттуда. Но м[ожет] б[ыть], уже из ближних районов? Никто ничего не знает, все чего-то ждут, и ждут плохого.

И как всегда мысль обращается к Сталину. Что думает он? Как он воспринимает наши поражения? Есть ли у него свой, сталинский план? Или все планы смяты неумелой организацией и бюрократизмом, к[ото]рый может нас погубить? Ведь еще двух месяцев нет... а уже Смоленск. Это же действительно молниеносная война, что бы там ни говорили.

Водопьяновlxv летал на Берлин. Тяжелые бомбардировщики везли чуть ли не по 15 тонн бомб. Все положили в город. Немцы не ждали, даже зениток не было – погода считалась нелетной... Это успех безусловныйlxvi... но не такой успех решает сейчас. Нам нужно «чудо на Марне»lxvii... Этого чуда нет... Пока. Хоть и то хорошо, что держали немцев у См[оленска] почти тридцать дней. Как-то дальше пойдет их наступление, и что запишу я 22 августа, в день двухмесячного срока. Где-то будем мы держать фронт?


15 августа

Сегодня сводка: «Наши войска вели ожесточенные бои с противником на всем фронте от Ледовитого океана до Черного моря. На южном направлении наши войска оставили города Кировоград и Первомайск»...

Что это? Немцы передают, что они начали третий и решающий тур наступления. Что они уже окружили Одессу и Николаев. По Москве слухи – немцы под Можайском. Немцы-де бросили листовки, что 16-го и 17-го будут небывалые налеты на Москву – поэтому, граждане, все прячьтесь, налеты не против вас, а против правительства.

Еще слухи, что листовки: «Над Ленинградом не будет ни одной бомбы. Это будущая столица России»...

Словом, слухов хоть отбавляй, и все боятся, что эти бои от Черного моря до океана могут кончиться для нас плохо. Но кое-кто из оптимистов уверяет, что это мы начали наступление. (Отдав три города!) Нет, вернее, конечно, что идет третья волна. Снова – ближайшая неделя решит вопрос – где нам быть. Как Москва, Л[ени]нгр[ад] и Киев? Как пройдет новый рубеж нашей обороны.

Ох, как хочется, чтобы скорее прошла эта неделя! Месяц, чтобы скорее кончился, и благополучно чтобы... Нам до зарезу нужна хоть крошечная победа, хоть ее тень... Нужна как воздух... А газеты вновь полны статей о предстоящей газовой войне. Все должны быть готовыми... Но это такой кошмар, о котором даже задумываться нельзя.

Итак, роковой вопрос – что будет? Какие города отдадим мы завтра, через три дня, через неделю?..

И все-таки, в глубине сердца живет наивная, детская мысль: «Все обойдется»... «Все повернется к лучшему»...


18 августа

«Вчера после упорных боев мы оставили города Николаев и Кривой Рог»...

Если первая волна немецкого наступления могла быть объяснена внезапностью (допустим), то эта, вторая, волна катится уже без всякой внезапности. И никаких оправданий не может быть, мы просто терпим жесточайшее поражение. Развеяна не легенда о «молниеносной войне», а сказка о нашем каком-то стратегическом плане, который будто бы предусматривает и т. п. Вздор! Мы взорвали николаевские верфи. А домны Криворожья! А Днепрогэс, где наш алюминий и никель? А Донбасс – куда открыта дорога... а мы катимся, катимся, и никакие отдельные героические бои не могут решить основного – мы отступаем... Юг отдан. Одесса падет не сегодня-завтра, недаром так быстро сообщили о Николаеве. Готовят известия похуже. Но даже это не самое страшное. Страшное – это тыл… Тыл расползается! В тылу же сейчас дикая неразбериха, анархия, при видимости порядка… Это через два месяца войны! Два месяца!! А ерунда такая, как будто воюем уже два года. И неужели нет человека, к[ото]рый сказал бы Сталину правду! Или все заняты собой?..

Слухи в тылу ползут уже другие… Уже не читают в газетах, как в первые дни войны – эпизодов из сводок… над ними хмуро подсмеиваются – бьем, бьем, а города отдаем. Слухи о немцах меняются. Уже говорят, что немцы ласковы с колхозниками, что бросают под Москвой сахар в мешочках, что не бомбят Киева, так как все равно его возьмут, что с пленными немцы обращаются ласково: кормят, поят… То, что такие слухи живут и расползаются – грозный признак перемены политических настроений в тылу. Помноженные на тыловые безобразия они дают картину общей чертовщины.


20 августа

За эти дни нами оставлен Кингисепп (80 км от Л[енин]гр[ада]) – идут ожесточенные бои за Новгород, Гомель, Одессу. Москва полна искаженных от страха лиц... «Ах, не считайте меня за дурочку – конечно, Москву сдадут»... и вновь беженские волны текут из города.

Остающиеся развлекают себя фольклором... «Меняю одну фугасную бомбу на две зажигательных – желательно в разных районах».

Каждый день во всех газетах статьи о предстоящей химической войнеlxviii. Все вновь таскают на себе противогазы. Это дополнительно пугает и без того запуганных москвичей.

Впечатление такое, что дни, дни решают... Что день грядущий нам готовит? Завтра два месяца войны, только два месяца! Даже послезавтра... Как будто годы протекли... Москву бомбят вяло – один-два самолета, вчера вообще не было. Очевидно, не до нее сейчас – слишком силен напор и сразу во всех направлениях, кроме Севера.

Что ж, остается одно – ждать нового утра. День прожит, и, слава богу...


21 августа

Сегодня обращение Ворошилова и Жданова к трудящимся Ленинграда – защищать Ленинград от немцевlxix. Немцы взяли Новгород, идут к Бологому, стараются перерезать пути и окружить Ленинград. В обращении сказано: «Не бывать фашистам в Ленинграде».


23 августа

Опубликованы итоги двух месяцев.

[Потери] Танков Артиллерии Самолетов Людей
они 8000 10 000 7200 2 000 000
мы 5500 7500 4500 700 000

За месяц было 24 налета на Москву. Убито 736. Тяжело ранено 1444, легко – 2069.

Мы бомбили Берлин в ответ на Москву. (Не есть ли это предложение немцам – не трогать Москву, а мы не трогаем их.)

Три вывода: 1) Война будет длительной, огромные потери германской армии приближают гибель гитлеризма. 2) Потери нами ряда областей – серьезны, но не имеют решающего значения. 3) Германские людские резервы иссякают – наши растут.

Вчера в передовой «Правды» (написанной, как говорят, Сталиным) даны такие установки: 1) Германия ответственна за войну (а не только за фашизм). 2) Наш враг – немцы, а не только немецкие фашисты. 3) Кровь за кровь, смерть за смерть. 4) Час расплаты близокlxx.

Нами оставлен Гомель. Сегодня на всем фронте бои, без указания направлений. Сведущие люди говорят, что, стало быть, завтра или через день мы укажем наши новые рубежи.

Москву не бомбят уже четвертую ночь. Чудеса!


26 августа

За эти дни отдали Новгород (сегодня в сводке), а вчера наши войска вступили в Иран, вместе с английскимиlxxi. Сегодня уже продвинулись на 40 км. В ноте Молотова говорится, что немецкие интриги делают в Иране ставят под удар Баку и советский Ближний Востокlxxii. Лишь бы здесь не опоздали!

Москву все эти дни не бомбят. Неужели немцы поняли предложение? И приняли его?

Москва, тем не менее, паникует. Новая волна отъезда. Беженцы из Л[ени]нгр[ада]. Первыми – братья Туры. Сидят в кафе с серьезными лицами. «По вызову редакции»… отсиделись, значит, в «Астории».

Население смутно волнуется. Кое-кто из крестьян хочет ждать немцев. Молочницы твердят: «Немцы6 не трогают православных. Всем дают по корове. Надо в щель запрятаться, когда красные уходить станут, и переждать, а потом к немцам вылезть, ручки вверх поднять, тут и жизнь пойдет настоящая». Все эти слухи и смуты – результат нашего отхода. Как только мы начнем бить немцев – все пойдет наоборот... И то же молочницы будут кричать о Берлине.

Работаю над пьесойlxxiii с таким увлечением, что не вижу унылых лиц паникеров, не понимаю их и настроен прекрасно. Мне бы только дописать пьесу!

Самое опасное в немецком наступлении – изменение их внутренней политики. Они, видимо, что-то поняли. Чего нельзя сказать о многих наших методах пропаганды и воздействия на умы.


3 сентября

Вот как летят дни, несмотря на то, что каждый из них полон напряжения. Сводки стали скупыми, обычно две-три строки – бои на всем фронте... Это означает подготовку к сдаче... За эти дни, действительно, сдали Днепропетровск и сегодня – Таллин.

К этим сдачам уже начинаешь привыкать – они не воспринимаются как катастрофы. Но все же Южный фронт самый опасный. Сводки пишут о боях под Д. (Днепропетровск) за переправу. Значит, пробуют форсировать Днепр.

Сторож приехал – из всего ср 100 км отсюда – уже всех мужчин до 50 лет берут в армию, все поля утыкают кольями, чтоб не могли спуститься самолеты. Роют ямы, рвы... И – нет хлеба.

Вчера Пономаренко (секр[етарь] ЦК Белоруссии) рассказывал о партизанск[ом] движении в западн[ых] обл[астях]. Сила поднята громадная, раздуто большое дело, лишь бы не смять его нашей неповоротливостью. Говорил о боях за Гомель – тысяча пятьсот ч[елове]к народного ополчения спасли две армии – вышли в окопы и прикрыли собой удар город – на них ринулись немцы, их сдерживали два дня. Немцы уложили семьдесят тысяч ч[елове]к под Гомелем. Из города вывезли все – двадцать пять тысяч вагонов. Последними через мост ушли генералы армии. П[ономарен]ко выглядит спокойно, с улыбочкой, война для него работа. Ото всей фигуры и речи дышит уверенностью. Знанием того, что нужно для победы. Война вступает в новую полосу. Немцы еще прут, но на Смоленск[ом] направл[ении] уже роют окопы, готовятся к зиме...

Одно хорошо – по сей день Москву не бомбилиlxxiv.


9 сентября

Вчера, после долгого перерыва, снова была тревога. На Москву прорвалось два самолета. Разрушений нигде не видно. А ночи стоят лунные и холодные. Осень. Сегодня, впервые за много недель, радостное в сводке – взят город Ельня, Смоленской области, пятьдесят деревень, 400 кв км территории. Разгромлено восемь дивизий. Бой шел двадцать шесть дней. Это очень радостно, хоть чуть-чуть можно на чем-то вздохнуть. И в дневной сводке – под Одессой уже легло двадцать тысяч румын и немцев. Газеты пишут: «Одесса – неприступная крепость»lxxv. Значит, не отдадим.

Англичане сообщают о крупнейших боях под Ленинградом, Сурков приехал с фронта, рассказывает, что первый месяц войны был бегством и паникой всей армии. Выручило русское пространство, немцы прокатили по всей Франции, а дошли только до Березины. Но куда девалось все войско первой линии? Его нет. Дерутся уже привезенные из глубин дивизии. Сталину удалось остановить армию и заставить ее драться. Постепенно наводим порядок на фронте, пехота дерется славно, устанавливаем фронты, связь... Но двадцать лет приучали людей слушать команду «сверху», и теперь мало инициативных, подвижных, самостоятельных командиров...

Фадеев снят с работы в И[нформ]б]юро], назначен Щербаковым – я. Ф[адее]в пил и все дни скрывался. Сегодня утром его нашли, наконец, и доставили к Щербакову. Политическая его карьера, видимо, конченаlxxvi.


19 сентября. Пятница

За эти дни мы оставили Чернигов и уже на левом берегу Днепра, Кременчуг. «Пропала махорка, – говорит комендант, – она из Кр[еменчуга] вся шла...». А сегодня сводка сообщает: «На одном из участков Киевской обороны противнику удалось прорвать наши укрепления и выйти к окраине города. Ожесточенные бои продолжаются»... Люди расценивают это (Петров, Павленко) как подготовительное сообщение о сдаче Киева. Мысль, прежде казавшаяся чудовищной, теперь воспринимается уже не с таким страхом. Я лично считаю, что Киева не отдадим, и что эта телеграмма будет через два-три дня сменена известием о том, что немцев мы отогнали. Ведь 22-го три месяца войны. Неужели к этому дню отдать им Киев? Нет, нет... посмотрим, кто будет прав.

Павленко уезжает завтра на Л[ени]нгр[ад]ское направление – там предполагается операция крупная, вроде ельнинской (под Ельней мы разгромили восемь немецких дивизий... и под Брянском танковый корпус ген[ерала] Гудериана).

Завтра ожидается прибытие делегаций Америки (Гарриман) и Англии (Бивербрук) на совещание трех держав. За эти две ночи была стрельба зениток, но тревог не объявляли. Видимо, решили из-за двух-трех самолетов не подымать города. И москвичи спали или ждали в постелях, считая, что если тревога не объявлена, то все будет в порядке.

18 сентября мы заняли Тегеран. Шаха сместилиlxxvii. Теперь немцы окончательно выбиты из Ирана.

Погода самая осенняя. Идут дожди, температура 2–3°, по ночам ниже нуля. В домах холодно, и топить будут очень скупо. Осень настала необычно рано. Такая погода в конце октября. Оптимисты, впрочем, еще ждут бабьего лета.


22 сентября

Третий месяц войны окончен. И, как всегда, немцы приготовили сюрприз для своих – сегодня нами оставлен Киев (точнее, вчера в 10 вечера). Итак, Киева больше нет. На Крещатике состоится парад завоевателей. Все берлинские рупора будут вопить о столице Украины. Въедет новое Украинское правительство... у них оно уже сформированоlxxviii.

В Москве новость воспринята до страшного спокойно. Люди готовились к ней за несколько дней. Но пессимисты говорят теперь о том, что Л[ени]нгр[ад] и Одесса последуют за Киевом... Нет, в сдачу Л[ени]нграда я никогда не поверю. Но зачем было неделю назад писать: Киев есть и будет советским? Это же было, значит, бахвальством...

А Корнейчук уже звонил в Малый театр из Харькова и спрашивал, где его новая пьеса... Так воспринимают украинцы падение столицы своей!

Ленинград бомбят по неск[олько] раз в день.


29 сентября. Понедельник

Сегодня снег. Трава, деревья – все было утром покрыто снегом. Небывалое по числу – никогда так рано. Люди склонны видеть в этом хорошее знамение. Приехали англ[ийская] и амер[иканская] делегации на совещание трех державlxxix. Сталин уже принимал Бивербрука и Гарримана в присутствии Молотова и Литвинова (он введен в состав советской делегации).

В сводках все тоже. Бои на всем фронте. Лозовский заявил, что Л[ени]нгр[а]да никогда немцам не отдадим. Идут бои за Крым (снова у Перекопа!). Зощенко из Л[ени]нгр[а]да приехал. Говорит – там голодно. Одесса держится, но и там тоже не сладко. Итогов за три мес[яца] войны не публиковали, хотя называют очень большие цифры обоюдных потерь. Немцы утверждают, что под Киевом они окружили нашу трехсотвосьмидесятитысячную армию.


5 октября. Воскресенье

Щербаков в статье «Гитлер обманывает немецкий народ» подводит итоги трех с лишнем м[еся]цев войныlxxx.

[Потери] Танки Орудия Самолеты Люди
они 11 000 13 000 9000 3 000 000
мы 7000 8900 5316 1 128 000

По немецким данным мы потеряли 21/2 млн ч[елове]к, 22 000 орудий, 18 000 танков, 14 000 самолетов.

Немцы взяли Полтаву. Этим самым завершено окружение нашей киевской армии. Немцы утвержд[ают], что окружено четыреста тысяч ч[елове]к и семьсот танков. В окружении оказались Лапин, Хацревин, Безым[енский], Гайдар. Идут бои за Крым. Немцы утвержд[ают], что взят Мелитополь.

Конференция трех держав кончилась в три дня. По словам Уманскогоlxxxi, мы получили на ней даже больше, чем ожидали. Но 3 октября Гитлер произнес речь, в кот[орой] заявил, что уже 48 часов идет новое наступление на Москву, всемирного значения. Если это так – в ближайшие дни многое станет ясным.


8 октября. Среда

Вот оно – последствие речи Гитлера!lxxxii Сводка: «Упорные бои на Брянском и Вяземском направлениях». Это только сводка. А на самом деле – немцы взяли Орел. Десант в Малоярославце. Английское радио называет это четвертым этапом немецк[ого] наступл[ения]. «Зимовать в Москве» – вот приманка Гитлера. Бомбят Тулу. Москве заходят во фланг. Идет наступление на валдайских высотах. Из Москвы предложено в 48 час[ов] вывезти всех детей. Москва может оказаться в положении Л[ени]нгр[а]да.

Как давно не было такой тревоги. Лица мрачные. В очередях – дикая ругань и антисемитизм. Народ ищет виновников нашего нового отступления.

Осажденный Л[ени]нгр[ад], Одесса – это все сразу отошло на задний план. А ведь немцы и там успевают. Донбасс под ударом. Крым отрезан. Из Ростова едут уже кругом, через Пензу. А и в Пензе уже военное положение. Каких-нибудь три дня назад все было спокойно, и народ тянулся в Москву. И вот опять – все сразу переменилось, как в июльские дни. Чувствуется, что сразу и неотвратимо надвинулось ощущение новой катастрофы. Где остановят немцев? Не обойдут ли Москву? Какие еще жертвы надо принести войне? Почему так случилось? Неужели не знали, не рассчитывали, не готовились?.. Мы расписывали Ельню десять дней, а сейчас и Ельню, и Ярцево, и Рославль – все отдали обратно с быстротой непостижимой. Все, кто может, спешно уезжают. Но коммунистам выезд запрещен. За месяц сравнительного спокойствия для Москвы мы платим теперь новыми землями. И где же будет передышка и остановка?


9 октября

Говорят – бои под Ржевом. Помню, как, прочтя о Новоржевском направлении, мы шутили два месяца назад: вот если б было Ржевское – значит, в Москве баррикады. Но вот оно – Ржевское направл[ение] – и баррикад еще нет, хотя положение признано угрожающим. Идет бой за Москву – это понимают все. Сегодня окончательно решил отправить всю семью. Это сейчас для меня основная тяжесть – ни работать, ни думать как следует не могу, пока они здесь. Газеты вышли с передовыми о грозной опасностиlxxxiii. Вновь вспоминается речь т. Сталина. Все считают, что вот – решающий момент войны. Именно здесь, именно в эту неделю-две. И что впереди? Но Москву не сдадут. Никогда! Тут они застрянут на всю зиму. А с весны будет легче!


11 октября

По немецким сообщениям ими уже взята Тула. Все немецкие газеты в один голос утверждают, что Восточного фронта больше не существует. Что вопрос окончательная ликвидация армии под Москвой – вопрос дней. «Таймс» выступил со статьей – стоит ли помогать России, к[ото]рая уже проиграла войну. Все маленькие страны подпевают немецким победам. За два дня немцы двинулись на 100–150 км. Фронт где-то совсем близко. И неделя эта решит – быть или не быть Москве. Идут резервы, идут новые части, но не поздно ли? В Москве – паники не видно, но категорически приказано уехать всем женщинам с детьми. Снова спешно увозят заводы. Снова составляются списки на эвакуацию. Наркоматы, даже будто бы «Правда» подготовляет отъезд. Писатели нервничают – не забудут ли их. Дженни склонилась, наконец, к моей просьбе уехать. На той неделе проводим их. И тогда – один. А одному все встретить легче – и смерть одному не страшна. Сейчас самое грозное время. Такого еще не было.

Дивизия, в которой был писательский батальон ополчения, окружена у Вязьмы. Кто останется жив – неизвестно. Но как нелепо было создавать такую роту писателей. На пять минут пулеметного огняlxxxiv.

На мелитопольском направлении немцы подходят к Ростову. Взят финнами Петрозаводск. Немцы установили ж[елезно]д[орожное] сообщение Берлин – Днепропетровск. Гитлер выпустил прокламацию с амнистией коммунистам и даже евреям, если они свергнут Сталина. Молочницы и те, кто в очередях, шепчутся, что не надо уходить, надо ждать немцев. Страшные, роковые для судеб страны, мгновения. Что-то будет завтра?


12 октября. Воскресенье

Всего неделю назад был теплый день, солнце, и все, казалось, идет отлично. И вот через семь дней – на даче спешно зашивают тюки, в комнатах разор и мусор – во вторник намечается отъезд в Ташкент. И одна мысль – лишь бы они успели уехать. Лишь бы успели.

«Правда» вышла с передовой: «Драться до последней капли крови»lxxxv. «Собрав все, что только было возможно, оголив свой Западный фронт, Гитлер предпринял новое наступление... стремясь овладеть Москвой. Опасность велика, грозна...»

Сводки сообщают о боях на вяземск[ом] направл[ении]. Там нас теснят. Немцы потеряли 9000 в день. Всего-навсего 9000! И прошли добрых 20 км! Это до смешного мало за то, что удалось им взять у нас...

Теперь все думают об одном. Когда начнется бегство из Москвы. Почти все убеждены, что Москве не удержаться. Люди свободно и громко обсуждают: а не лучше ли остаться с немцами? Не всех же убьют, дадут работу, еда хоть какая- то будет... Это вот равнодушие к собственной судьбе – самое тревожное. На заводах открыто говорят о провале нашего командования. «Немцам до фронта 1000 км везти сквозь партизан и разоренье, а нам всего сто – и то они быстрее везут и вовремя, а мы только пишем, что о "превосходящих силах противника"... Где же наши "неисчислимые силы"?» Все эти разговоры признак упадка духа. Четыре месяца сплошных поражений и отступлений. Поневоле начинается паника и неверие.

Буду ждать своей участи спокойно и равнодушно. Лишь бы семья уехала в безопасное место. А мне не надо ни будущего, ни жизни.


15 октября

Все переменилось! Сегодня в три часа дня получил приказ быть готовым к пяти часам. Уезжаем. В Ташкент уехала мама со Светланойlxxxvi. ЦК партии и правительство уезжают, видимо, в Куйбышев, хотя все делают вид, что это все очень секретноlxxxvii. Что-то страшное произошло на фронте. Все так внезапно и панически. На вокзале творится невообразимое. Тысячи людей с мешками осаждают теплушки. Рев. В темноте и неразберихе надо искать зал № 1, а там т. Поповаlxxxviii, про которого никто не знает, где он. Наконец в комнате правительства нахожу своих. Состав ЦК должен отойти в 8.30 – так нас предупредили, и я уехал, в чем был, не сумев съездить в Переделкино. Все, все оставлено, кинуто. Что-то будет там – никому не известно. Надо ехать. Столица переносится из Москвы. Состав отошел в 11.40 ночи. В полной темноте сажались в дачные вагоны. Классных не оказалось. Спать невозможно – слишком коротки лавки. Здесь едут все Ибаррури и Эрколи, Ярославский и Благоевlxxxix. Ранги, чины, все смешалось – все равны перед самым трагическим, что свершилось за четыре месяца войны. Только 100 дней, и уже оставляем Москву. Невероятно!!!

Еду в неизвестность – буду ждать, что случится дальше. Самое страшное давно позади – теперь только интересно, как сложится жизнь страны, наша жизнь в результате войны.

РГАЛИ. Ф. 2172. Оп. 2. Д. 44. Л. 2–29 об. Автограф. Синие чернила. Тетрадь с золотым обрезом в дерматиновом переплете с застежкой. Наиболее полная публ. с купюрами: Афиногенов А. Избранное: В 2 т. Т. 2. Письма. Дневники. М., 1977. С. 560–580.



Примечания

1 Еще одна битва, и я свободен (англ.).
2 Здесь и далее отточие автора.
3 Здесь и далее подчеркнуто автором.
4 В ранних публикациях: Маршак.
5 Далее одно слово вымарано.
6 Далее слово вымарано.


КОММЕНТАРИИ

x Строфы из стихотворения «Цицерон» (1836) Ф.И. Тютчева (1803–1873). В автографе этого стихотворения (РГАЛИ) 9-я строка имеет следующий вариант: «Счастлив, кто посетил сей мир…», но уже в его первой публикации в альманахе «Денница» за 1831 г. (С. 40) присутствует вариант, приведенный автором дневника. (Тютчев Ф.И. Соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1980. С. 62, 308.)

xi Афиногенов имеет в виду события 1937 г., когда его исключили из ВКП(б) и Союза советских писателей. (Восстановлен в ССП СССР 26 февраля 1938 г.)

xii После принятия пленумом ЦК ВКП(б) в январе 1938 г. постановления «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков» Свердловский райком ВКП(б) 3 февраля восстановил Афиногенова в партии, а 7 февраля 1938 г. вручил ему партийный билет. 12 февраля 1938 г. Александр Николаевич писал режиссеру Н.В. Петрову (1890–1964): «Дорогой Николай Васильевич!.. После девяти месяцев жизни в состоянии отверженного и оплеванного клеветой человека, на которого все махнули рукой, – теперь вновь возродиться к жизни во всех ее формах общения с людьми. Уже я хожу на партийные собрания, в билете моем погашена вся «задолженность» за эти месяцы, газеты должны напечатать постановление райкома о моем полном восстановлении без взысканий и выговоров, уже Ставскпй заявил, что я должен активно включиться в работу Союза и т. п. Словом – колесо завертелось в обратном направлении, и вся шелуха грязных слов и обвинений отпала, надеюсь, – навсегда. <…>
Но из всех впечатлений лета одно сейчас еще кровоточит – это разочарование во многих из тех, кого знал друзьями, кому верил и от кого молча ждал участливого слова в эти дни. Не было этих слов от тех, на кого надеялся. Это почувствовалось очень болезненно. И сейчас еще мне тяжело ходить по старым местам, встречаться с теми, кто находил для меня такие жестокие слова или просто отворачивался боязливо при встрече.
Зато в то же время нашлись и новые люди. Новые встречи обнаружили, что людей все-таки больше хороших, чем дурных, – и в моем одиночестве я никогда на деле один не оставался. Я нашел настоящие сердца, и именно на их отношении ко всему, на их настоящей вере в лучшие стороны человеческой натуры проверил их искренность в честность. С такими людьми надо жить, для них работать...» (См.: Афиногенов А.Н. Избранное: В 2 т. Т. 2. Письма. Дневники. М., 1977. С. 82–83, 641, 660.)

xiii Драматург И.В. Шток вспоминал, что жена А.Н. Афиногенова – Дженни – американская коммунистка. «Приехала в СССР в начале тридцатых годов с одной из актерских бригад. Встретилась с Александром Николаевичем, да так в Москве и осталась. Бросила сцену (она была танцовщицей), изучила русский язык, стала верной подругой и помощницей мужа. У Дженни был деятельный характер, она была очень принципиальна в отношениях с людьми, обладала прекрасным литературным вкусом. Александр Николаевич всегда советовался с женой, читал ей первой свои пьесы. Весь «переделкинский» период жизни Афиногенова был организован ее стараниями. Она бережно охраняла режим труда Александра Николаевича, старалась сделать его пребывание в Переделкине уютным. Дружеская атмосфера, царившая на даче, во многом поддерживалась благодаря такту и спокойствию Дженни. Евгения Бернардовна ненамного пережила своего мужа. В 1948 г. она, возвращаясь в Советский Союз из Америки, куда ездила с двумя маленькими дочерьми навестить родителей, трагически погибла от взрыва на теплоходе. В носовой части теплохода, в каюте, расположенной над кинобудкой, там, где хранились фильмы, раздался взрыв. Несколько человек, в их числе и Дженни, были убиты. Девочки играли в мяч на другом конце теплохода, они остались живы. Их вырастила бабушка – Антонина Васильевна, героическая и прекрасная женщина, которая прожила девяносто пять лет…» (См.: Шток И.В. Премьера: Рассказы. М., 1975. С. 21.)

xiv Джоя – Афиногенова Джоя Александровна (1937–1966) – дочь А.Н. Афиногенова.

xv Петров Николай Васильевич (1890–1964) – режиссер, народный артист России (1945), доктор искусствоведения.

xvi Шапиро Л. – ответственный секретарь оборонной комиссии при ССП СССР.

xvii Нилин Павел Филиппович (1908–1981) – писатель, драматург, сценарист, лауреат Сталинской премии (1941).

xviii В постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О порядке вывоза и размещения людских контингентов» от 27 июня 1941 г. были определены главные задачи и первоочередные объекты эвакуации. Перемещению на Восток в первую очередь подлежали квалифицированные кадры рабочих и служащих, старики, женщины и молодежь, промышленное оборудование, станки и машины, цветные металлы, горючее, хлеб и другие ценности, имеющие государственное значение. Постановление было дополнено специальной инструкцией СНК СССР о порядке демонтажа и отгрузки оборудования заводов и фабрик. (См.: Великая Отечественная война: Энциклопедия. М., 1985. С. 196.)

xix Толстой А. Ибикус и другие повести. М., 1933. С. 74.

xx Речь идет, видимо, об ИМЛИ, созданном 17 сентября 1932 г. постановлением Президиума ЦИК СССР «О мероприятиях в ознаменование 40-летия литературной деятельности Максима Горького». Первоначально носил название – Литературный институт имени Максима Горького (не смешивать с существующим учебным Литературным институтом им. А.М. Горького, который создан на основе Московского Вечернего рабочего литературного университета – ВРЛУ) и входил в систему научных и учебных учреждений, подчиненных Ученому комитету при ЦИК Союза ССР. 27 августа 1934 г. постановлением Президиума ЦИК СССР переименован в Институт литературы им. А.М. Горького. Этим же постановлением утвержден и первый директор Института – Л.Б. Каменев. 5 мая 1935 г. новым директором Института назначен член-корреспондент АН СССР (с 1939 г. – академик АН СССР) И.К. Луппол. А.Н. Толстой не был директором ни того, ни другого института. Вероятно, имеется в виду, что на заседании Ученого совета ИМЛИ 3 ноября 1938 г. А.Н. Толстой рекомендован в действительные члены АН СССР по Отделению литературы и языка и избран академиком Общим собранием АН СССР 28–29 января 1939 г.

xxi Имеется в виду Людмила Ильинична Крестинская-Баршева, в первом браке Баршева (1906–1982), четвертая и последняя жена А.Н. Толстого (с 1936 г.).

xxii Гира Людас Константинович (1884–1946) – литовский советский писатель и общественный деятель, народный поэт Литовской ССР (1943), академик АН Литовской ССР (1945).

xxiii Юра Гнат Петрович (1888–1966) – советский украинский театральный режиссер, актер, педагог, народный артист СССР (1940).

xxiv Комитет по делам искусств при Совете Министров СССР (1936–1953) образован по постановлению СНК СССР 17 января 1936 г.

xxv Барто Агния Львовна (наст. фам. Волова, 1906–1981) – поэтесса.

xxvi Речь идет о постановлении Государственного Комитета Обороны, подписанном Сталиным, о преобразовании Ставки Главного командования и назначении главнокомандующих войсками направлений от 10 июля 1941 г. (См.: Известия ЦК КПСС. 1990. № 7. С. 208).

xxvii Соглашение между правительствами СССР и Великобритании о совместных действиях в войне против Германии заключено 12 июля 1941 г. вместо предполагавшейся англо-советской декларации. (См.: Правда. 1941. 14 июля. № 193. С. 1.)

xxviii Речь идет об извещении Московского городского совета депутатов трудящихся о введении в г. Москве карточек на некоторые продовольственные и промышленные товары № 289 от 16 июля 1941 г. (См.: Московский большевик. 1941. 16 июля. № 165. С. 4.)

xxix 15 июля 1941 г. английский премьер-министр Черчилль выступил в палате общин с речью, в которой «официально объявил, что Россия и Англия являются союзниками». (См.: Речь Черчилля в палате общин // Правда. 1941. 16 июля. № 195. С. 4.)

xxx См.: Федин К. О долге [перед Родиной] // Литературная газета. 1941. 13 июля. № 28. С. 3.

xxxi См. передовую статью «Советский народ сплочен и един, как никогда!» (Правда. 1941. 16 июля. № 195. С. 1.)

xxxii Советские войска оставили г. Смоленск 16 июля.

xxxiii Институт военных комиссаров введен в Красной Армии в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 июля 1941 г. «О реорганизации органов политической пропаганды и введении института военных комиссаров в РККА». Объявлен приказом НКО СССР № 237 от 17 июля 1941 г. (См.: Великая Отечественная война, 1941–1945. События, люди, документы: Краткий исторический справочник. М., 1990. С. 421.) Здесь же опубликовано утвержденное Президиумом Верховного Совета СССР Положение о военных комиссарах Рабоче-крестьянской Красной армии.

xxxiv Юнов К.Н. – начинающий писатель, драматург.

xxxv См.: Указ Президиума Верховного Совета СССР «О назначении Председателя Совета Народных Комиссаров СССР И.В. Сталина народным комиссаром обороны» от 19 июля 1941 г. (Правда. 1941. 20 июля. № 199. С. 1.)

xxxvi Громадин М. Провал налетов фашистской авиации на Москву // Правда. 1941. 25 июля. № 204. С. 3.

xxxvii Осенин О. (наст. фам., имя, отчество Лур, Оскар Львович; (1889– 1970) – поэт-песенник.

xxxviii См. передовую статью «Лучшие командиры, красноармейцы и краснофлотцы вступают в партию Ленина–Сталина» (Правда. 1941. 22 июля. № 201. С. 1.)

xxxix Речь идет о сообщениях о военных действиях 19, 20 и 21 июля «От Советского Информбюро» ( Правда. 1941. 20 июля. № 199. С. 1; 21 июля. № 200. С. 1; 22 июля. № 201. С. 1.)

xl Имеется в виду дом Гагариных (1792 г., арх. Бове).

xli Об отражении налета немецкой авиации в ночь с 22 на 23 июля 1941 г. см.: Вавилов В. Зенитчики Москвы // Правда. 1941. 24 июля. № 203. С. 3; Громадин М. Провал налетов фашистской авиации на Москву // Там же. 25 июля. № 204. С. 3; Как были отражены налеты фашистских пиратов: Беседа с командующим Московской зоной ПВО генерал-майором М.Громадиным // Труд. 1941. 25 июля.

xlii 21 июня 1941 г. в Театре им. Е. Вахтангова состоялась премьера «Маскарада» М.Лермонтова в постановке А.П. Тутышкина. Когда во время одной из первых бомбежек в здание театра попала бомба, на сцене шел этот спектакль. Среди погибших оказался один из лучших актеров театра, исполнитель роли Звездича – Василий Васильевич Куза. Здание было сильно разрушено, уничтожены многие декорации. (См.: Хализева М. Возвращение вальса // Экран и сцена. 2010. № 2.)

xliii Мазурук Илья Павлович (1906–1989) – советский полярный летчик, Герой Советского Союза, генерал-майор авиации.

xliv Имеется в виду выступление И.В. Сталина по радио 3 июля 1941 г. // Там же. 3 июля. № 182. С. 1.

xlv См.: приказ НКО № 0250 с объявлением приговора Верховного Суда СССР по делу генерала армии Д.Г. Павлова, генерал-майоров В.Е. Климовских, А.Т. Григорьева и А.А. Коробкова от 28 июля 1941 г. Были лишены военных званий и расстреляны «за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие»: Павлов Дмитрий Григорьевич (1897–27.07.1941) генерал армии (1941); Григорьев Андрей Терентьевич (1889–27.07.1941) генерал-майор войск связи (1940); Климовских Владимир Ефимович (1895–27.07.1941) генерал-майор (1940); Коробков Александр Андреевич (1897–27.07.1941) генерал-майор (1940); Таюрский Андрей Иванович (1900–1941) генерал-майор авиации (1940) и др. (См.: Русский архив: Великая Отечественная: Приказы народного комиссара обороны СССР. 22 июня – 1942 г. Т. 13 (2–2). М., 1997. С. 37–38.)

xlvi См. передовую статью «Наш отпор врагу растет и будет расти» (См.: Правда. 1941. 30 июля. № 209. С. 1.)

xlvii Костиков Андрей Григорьевич (1899–1950) – ученый конструктор, генерал-майор авиационной службы (1942), Герой Социалистического Труда (1941). Участвовал в создании систем реактивной артиллерии, в т.ч. «Катюш». Сталинская премия (1942).

xlviii См.: Указ Президиума Верховного Совета СССР «О присуждении звания Героя Социалистического Труда тов. Костикову А.Г.». (Там же. 29 июля. № 208. С. 1; Выдающийся изобретатель грозного оружия // Там же. 30 июля. № 209. С. 1.)

xlix О пребывании Г.Гопкинса в Москве см.: Правда. 1941. 31 июля. № 210. С. 1.

l См.: Соглашение между СССР и Польшей. [Сообщение]; Соглашение между Правительством СССР и Польским Правительством [Текст] // Там же. С. 1.

li См.: Попытка налета немецких самолетов на Москву с 1 на 2 августа [Сообщение]. (Там же. 2 августа. № 212. С. 3.)

lii Галицкий Кузьма Никитович (1897–1973) – военачальник, Герой Советского Союза, генерал армии.

liii В утреннем сообщении Совинформбюро от 4 августа говорилось о захвате в бою на Белоцерковском направлении 35 пленных, которые «жадно набросились на еду и воду». Один из них рассказал: «Вот уже более недели солдаты нашей части, попавшей в окружение, не могли найти ни пищи, ни воды. О подвозе не могло быть и речи… В деревнях за последние две недели мы не находили крошки хлеба. Даже колодцы оказывались забитыми камнями и засыпанными землей. Мы переловили и съели всех кошек и собак. Некоторые солдаты ловили крыс, полевых мышей и жадно поедали их. Особенно мучительно переживали мы отсутствие воды…» (См.: [От Советского информбюро] // Там же. 5 августа. № 215. С. 1.)

liv Речь идет о пьесе «Накануне», замысел которой возник у Афиногенова в декабре 1940 г. Впервые была опубликована в 1942 г. (Афиногенов А. Накануне: Драма в 3-х актах, 5-ти сценах. М.;Л., 1942.)

lv См.: примеч. № 43.

lvi В.Я. Кирпотин писал жене 1 сентября 1941 г. в Чистополь: «Панферов исключен из партии. Он согласился поехать военным корреспондентом, но, когда все было оформлено, написал письмо Сталину, в котором, хотя и уклончиво, ссылаясь на болезнь и незнание военного дела, по сути дела попросил освободить его от поездки на фронт». (См.: Кирпотин В.Я. Ровесник железного века: Мемуарная книга. М., 2006. С. 450.)

lvii В результате этой беседы с Героем Социалистического Труда А.Г. Костиковым в газете «Вечерняя Москва» появилась статья А. Афиногенова «Оружие будущего». (1941. 15 августа. № 192. С. 2.)

lviii Бумажков Тихон Пименович (1910–1941) – один из первых организаторов и руководителей партизанского движения в Белоруссии в Великой Отечественной войне, Герой Советского Союза; Павловский Федор Илларионович (1908–1989) – участник советско-финской и Великой Отечественной войн, один из зачинателей партизанского движения в Белоруссии, полковник, Герой Советского Союза. (О них см.: Правда. 1941. 7 августа. № 217. С. 1.)

lix Жомини Антуан Анри (Генрих Вениаминович, 1779–1869) военный теоретик и историк. Занимал ряд постов в армии Наполеона. С 1813 г. на русской службе.

lx Леонидов (наст. фам. Вольфензон) Леонид Миронович (1873–1941) – актер, режиссер, народный артист СССР. С 1903 г. – в труппе МХАТ. lxi См.: Ищенко С. Судьба солдата // Красная звезда. 1988. 14 мая. № 111. C. 3–4.

lxii Константин Паустовский во время Великой Отечественной войны был военным корреспондентом газеты 9-й армии «Защитник Родины» на Южном фронте.

lxiii «Правда» сообщала: «В ночь с 8 на 9 августа группа наших самолетов совершила с разведывательными целями, и бросила в районе Берлина на военные объекты и железнодорожные пути зажигательные и фугасные бомбы. Летчики наблюдали пожары и взрывы. Действия германской зенитной артиллерии оказались малоэффективными. Все наши самолеты вернулись на свои базы, кроме одного, который разыскивается». (Второй налет советских самолетов на район Берлина // Правда. 1941. 10 августа. № 220. С. 4.)

lxiv См.: Налет немецких самолетов на Москву в ночь с 10 на 11 августа. // Правда. 1941. 11 августа. № 221. С. 5.

lxv Водопьянов Михаил Васильевич (1899–1980) – известный полярный летчик, один из первых Героев Советского Союза (1934), генерал-майор авиации, член Союза писателей СССР.

lxvi Подробнее об этом см.: Операция «Удар по логову». (Подвиг. Победа. Память: Сборник. М., 2010. С. 160–167.)

lxvii Имеется в виду сражение Первой мировой войны, состоявшееся 5–6 сентября 1914 г. между немецкой и англо-французской армиями на р. Марна, ставшая поворотным моментом всей борьбы.

lxviii См. статьи: Кнунянц И. «Отравляющие вещества и борьба с ними» (Правда. 1941. 14 августа. № 224. С. 3); Малинин Н. «Как дегазировать стойкие ОВ» (Учительская газета. 1941. 8 августа. № 95. С. 3); Кудрявцев А. «Подготовить помещения для защиты животных при воздушно- химическом нападении» (Социалистическое земледелие. 1941. 8 августа. № 94. С. 4); «Подготовка населения к противовоздушной и противохимической обороне» (Известия. 1941. 14 августа. № 191. С. 1); «Всегда и всюду быть готовыми к химической защите» (Красная звезда. 1941. 14 августа. № 190. С. 1); «Быть готовыми к химической защите» (Правда. 1941. 15 августа. № 225. С. 1); Николаев А. «Защита фуража и воды от отравляющих веществ» (Социалистическое земледелие. 1941. 15 августа. № 98. С. 4); и др.

lxix 21 августа 1941 г. опубликовано обращение «Ко всем трудящимся Ленинграда» командования Северо-Западного направления, Городского комитета ВКП(б) и Исполкома Ленинградского Совета, подписанное К.Е. Ворошиловым, А.А. Ждановым и П.С. Попковым, в котором призывалось встать «как один на защиту своего города, своих очагов, своих семей, своей чести и свободы!» (См.: Правда. 1941. 21 августа. № 231. С. 1.)

lxx Имеется в виду передовая газеты «Правда» от 22 августа 1941 г. «Кровь за кровь и смерть за смерть». (См.: Там же. 22 августа. № 232. С. 1.)

lxxi См.: директиву Ставки ВГК № 001196 командующему войсками Среднеазиатского военного округа о формировании и вводе в Иран 53-й отдельной армии. 23 августа 1941 г. 05 ч. 00 мин. Аналогичная директива Ставки ВГК № 001197 о развертывании Закавказского фронта и вводе двух армий в Иран от 23 августа 1941 г. 05 ч. 10 мин. была дана командующему войсками Закавказского Военного Округа. (См.: Русский архив: Великая отечественная: Ставка ВГК. Документы и материалы. 1941 год. Т. 16 (5–1). М., 1996. С. 126–127, 128–129; Подробнее об этом см.: «"Введение частей Красной армии в пределы Ирана не означает установление советской власти": Документы Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации о первых днях советских войск на территории Ирана. Август–сентябрь 1941 г.». Публ. Н.М. Емельяновой, В.М. Осина // Отечественные архивы. 2010. № 3.)

lxxii Имеется в виду «Нота Советского Правительства Иранскому Правительству» от 25 августа 1941 г. (См.: Правда. 1941. 26 августа. № 236. С. 1.)

lxxiii Имеется в виду пьеса «Накануне», завершенная к сентябрю 1941 г.

lxxiv В ночь с 8 на 9 сентября прорывавшиеся к Москве немецкие самолеты были обстреляны огнем зенитной артиллерии. (См.: Налет немецких самолетов на Москву // Правда. 1941. 9 сентября. № 250. С. 3.)

lxxv Сведения взяты из вечернего сообщения 8 сентября. (См.: Правда. 1941. 9 сентября. № 250. С. 2; Ставский В. Разгром немецких дивизий в районе Ельни. (См.: Там же. С. 3.)

lxxvi 10 сентября 1941 г. А.А. Фадеев написал объяснительную записку в Комиссию партийного контроля, а 23 сентября 1941 г. опросом членов Политбюро было принято постановление «О т. Фадееве», в котором говорилось: «Считая поведение т. Фадеева А.А. недостойным члена ВКП(б) и особенно члена ЦК ВКП(б), объявить ему выговор и предупредить, что если он и впредь будет продолжать вести себя недостойным образом, то в отношении его будет поставлен вопрос о более серьезном партийном взыскании. Секретарь ЦК И.Сталин». (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1042. Л. 30. Подлинник; Власть и художественная интеллигенция: Документы ЦК РКП(б)–ВКП(б), ВЧК– ОГПУ–НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 2002. С. 475.)

lxxvii См.: Образование нового правительства в Иране. [Сообщение ТАСС] // Там же. 1941. 20 сентября. № 261. С. 4; Козырев Ф. Провал авантюр немецких фашистов в Иране // Там же. 21 сентября. № 262. С. 3.

lxxviii Степан Бандера и Ярослав Стецько стали авторами Акта провозглашения Украинского государства 30 июня 1941 г. Лидеры ОУН(б), сторонники С. Бандеры, провозгласили этот акт в районных и областных центрах Западной Украины, занятых немецкими войсками. Ими формировались украинская милиция и органы управления, активно сотрудничавшие с немецкими административно-карательным структурами. (Косик В. Україна і Німеччина у другій світовій війні. Переклад з французької Р. Осадчук. Львів, 1993.)

lxxix 28 сентября 1941 г. в Москву прибыли английская и американская делегации на Совещание представителей СССР, США и Великобритании. (См.: Прибытие в Москву английской и американской делегаций на Совещание СССР, США и Великобритании; Прием Председателем Совета народных комиссаров лорда Бивербруг и г-на Гарриман // Правда. 1941. 29 сентября. № 270. С. 1.)

lxxx Сводка составлена Афиногеновым по данным, приведенным в статье начальника Советского информбюро А.С. Щербакова. Данные немецкой стороны также взяты из этой статьи. (См.: Там же. 5 октября. № 276. С. 1.)

lxxxi Уманский Константин Александрович (1902–1945) – дипломат и журналист.

lxxxii Имеется в виду выступление Гитлера по радио 3 октября 1941 г., поводом для которого была выбрана кампания «зимней помощи» фронту. (Подробнее об этом см.: Щербаков А.С. Гитлер обманывает немецкий народ // Правда. 1941. 5 октября. № 276. С. 1.)

lxxxiii Имеется в виду статья «Отрешиться от настроения благодушия и успокоенности». (См.: Правда. 1941. 9 октября. № 280. С. 1.); Против благодушия и беспечности (Известия. 1941. 9 октября); и др.

lxxxiv Речь идет о 8-й Краснопресненской дивизии народного ополчения. В общежитии студентов ГИТИСа, в Собиновском переулке, находился один из пунктов формирования Краснопресненской дивизии, в составе которой формировалась писательская рота. В ее составе находились Э.Казакевич, В.Розов, С.Островой, Н.Афрамеев, Е.Зозуля, Бела Иллеш, М.Лузгин, В.Дубровин, М.Волосов, П.Бляхин, А.Бек, Р.Фрайерман и др. (Рунин Б. Писательская рота // Новый мир. 1985. № 3.)

lxxxv Правда. 1941. 12 октября. № 283. С. 1.

lxxxvi Светлана – Афиногенова Светлана Александровна – (р. 1929) – дочь А.Н. Афиногенова.

lxxxvii 15 октября 1941 г. ГКО принял постановление об эвакуации Москвы, а 16 октября 1941 г. началась эвакуация из Москвы. (Великая Отечественная война, 1941–1945: Справочник. Политиздат, 1990.)

lxxxviii Попов Георгий Михайлович (1906–1968) – партийный и государственный деятель. Член ВКП(б) с 1926 г., член ЦК партии (1941– 1952), член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1946–1952).

lxxxix Ибаррури Долорес (псевд. Пасионария, 1895–1989) – деятель испанского и международного рабочего движения. В 1932–1942 гг. – секретарь ЦК Компартии Испании; Эрколи (наст. имя и фам. Пальмиро Тольятти; 1893–1964) – деятель итальянского коммунистического и международного рабочего движения, итальянский политический деятель. Генеральный секретарь Итальянской Коммунистической партии (ИКП) с 1926 г. Один из ее основателей. В 1940–1944 гг. жил в СССР; Ярославский Емельян Михайлович (наст. имя и фам. Миней Израилевич Губельман, 1878 –1943) – революционер, деятель Коммунистической партии, идеолог и руководитель антирелигиозной политики в СССР. Один из инициаторов создания журнала «Сибирские огни». Председатель «Союза воинствующих безбзжников». Академик АН СССР (1939); Благоев Димитр Николов–Дядото (1856–1924) – болгарский политический деятель, положивший начало распространению марксизма в Болгарии, основатель Коммунистической партии Болгарии.